Казачья вольница (ч. II)

(поэма с продолжением)

Часть II

СИДЛАЙТЯ МИНЕ КАНЯ ГНИДОВА!

1.

Гляди! Курганник паказалси!
Ну-ка, нимножищка пастаранися.
Давай схаронимси — паближа падлятить,
мы паглядим, щиво он хоща?..

Курганник двинулся на нас.
С Терентием стоим в тени деревьев.
Замедлив дух, любуемся степным орлом -
его полётом важным,
плавным равновесьем...
Красавец! Ничего ни скажешь...
И всё-таки заметил нас!
Вцепившись взором,
зашел неторопливо,
завалившись круто набок,
продемонстрировал размах
и в полукруге, постепенно отдаляясь,
понёс далёко в степь
характер свой и гордость...

В молчанье долго провожали,
пока совсем не скрылся с виду...

2.

Терентий говорит:
— Еду я как-та на Тумани...
Был жирибец такой — Туман!
Лигенда!..
Глижу
(а я ж в то время — маладой ишо):
вдали щирнеюца два пятнышку.
Я гаварю Туману: «Щють впирёд!»
И он пашол...
А он хадил такою рысью -
«кащающийси»,
такая щё ни бьёть,
када сидишь в сидле,
а справава и слевава баков,
па обе стараны,
как бы укащиваить...
Вот конь падымить леваю капыту,
а ты прыпадымись щють-щють,
Штоб с правай-та наги
яму слабинку дать...
Ну, ета нада щуствавать:
славами трудна да тибе дайдёть,
ета пащуствуишь, када сидишь в сидле...
Ты памагаишь атдыхающы к няму,
ты дышышь с ним адним дыханьим.
Щем больша с паниманиим к няму,
тибе же паниманиим атплатить...

Так вот, глижу: два щорных пятнышку.
Я ж на кане спяшу,
инащи ни успею, к щаму ета...
Ани ж щё сделали, курганики-та?!
На зайца сверху налители,
и сытюца вдваём дабыщаю!..

Представив эту жуткую картину,
спешу спросить Терентия:
— Курганики способны сговориться?«

Терентий отвечает:
— Да! Толи сгаварица,
или адин напал, другой кружилси рядам...
Луга пакошины...
Он сверху видить лучша щилавека.
Вниз камнем — бац! И там!
И тощна пападая в цель!..

Спешу уйти от этой страшной темы:
— Гляди-ка, дед Терентий, копыта -
точнее, от копыта след -
а чьи, не знаю...
Не разберусь, в толк не возьму:
похоже, след коня?

Терентий:
— Гляди жа, угадал,
да ета ж тощна конь!
Яво привяжишь -
за полщиса палметру яму выраить,
а кровь бурлить, как в Терике, -
вот ета конь!
Есля ты сел на настаящыва каня,
ты тощна знаишь,
што ты всех дагонишь, а тибе нихто, -
ну, если вдруг щиво...
Я ж дикарей-каней ущил
и на любова мог садица,
и ни адин мине ни сбил!
На всём скаку, бывала, падал
с абрыву, с крутаяру — в Дон!
С Туманом прядал на хаду...
Заставь щас маладова
на полнам, на хаду
с абрыву в Дон...
Скажи мине, он прыгня в воду?
Щиво затих? Щиво примолк?
Я отвечаю: «Скорей всего, не прыгнет, -
вначале надо сесть вот в это самое седло...»

Терентий быстро подмечает:
— А-а-а...
Да он жа задам напирёд паедя!
С канём с абрыву он ни прыгня -
тибе я тощна гаварю! Вот так!..
Мине билагвардейцы абущали,
ани мине всё рассказали...

Но вот, ты панимаишь,
недасказáннасть сряди них была...
Пра золату дваяка как-та была,
не дагаваривали щё-та...
Я деду говорю:
«Послушай дед Терентий,
давай о золоте потом...
Щас говорят, что золото наверх выходит,
наскучило лежать ему в земле.
Тем более, все Разинские клады,
опутаны поверьем черным:
кто прикоснётся к его тайне,
закончит плохо жизнь...
Вроде, его запасы попадут к тому,
кто даже и не думает об этом...
Дедок наш дорогой!
Ты ж для сторонушки донской
дороже яхонта, дороже бриллианта!..

Терентий глянул на меня,
в глазах мелькнула искорка хитринки:
— Мине приятна, щё вот так гутаришь,
но глянь суды, глянь на мине.
Гляди внимательна,
неужта залатишка памишала б нам с табою?
А-а-а... Вот то-то и ана!..

3.

— Сищас, наскольки панимаю,
а лашадях с табою будим гаварить?

С охотой быстрой отвечаю:
— Давай-ка, дед Терентий, — о канях!

Нахохлившись, Терентий отвечает:
— Тады давай пирилятим-ка на бугор,
куды пирисялилася Кастырка.
Паближа к рещки, к пустырю, -
там прахадили скащки казаков.
И будить болии панятна
и лéхша мине с табою гаварить,
куга зилёная!
В адну мянутку тут ни памястюсь,
ты, если щё привёс, -
бяри с сабой сваи припасы,
да и щиво-та в горли сохнить...
Пайдём павыша в тень,
прадолжу рещь сваю...
Раскидывай на травки пирикуску,
аб етам надыть долга рещь вясти!
Я ат дядов слыхал:
ани-та трошки падъялдыкають, -
ну «жигануть», па-нашиму, -
а дальша
пад маладым винцом сидять
и «Дон» пають:

Дон, мы, бывала, пиравали
в куринях сваих радных!
Дон, наш Дон!
А типеря мы — в туретщине праклятай.
Дон наш, Дон...
Иде пируете типерь вы -
вы, сыны маи радныя?
Иде пируете типерь?
Мы, бывала, пиравали
в куренях сваих радных...

Так вот, дяды пають,
а Кавалёв, Давыд Андреищ,
в васпаминании забылси...
Жил здеся на краю здаровый казащура -
пад два росту...
Так я яво павистваванию запомнил,
он в белай гвардии служил...
Дидам гутаря между прощим:
«В Марозавскай пашол на кузню:
ни дай Бог галалётка -
гнидка сваво-та падкую.
А то уже наябырь, щють паскалзнёци
и сламаить ноги конь...»
Так вот, кузнец исполнил сваю делу,
вяду, он гаварить, каня -
играить весь!..
А утрам голадь — хоп!
А он сидло-та — кидь:
цок, цок, цок, цок!
И — в лигиндарную Кастырку.
Яво приметили, канешна, и давай за ним.
А ноги-та у их каней и распалзлися:
ани ж ни кованыя, вот в щём суть!
Билагвардейцы так, а красных гаварили,
щють-щють с издёвкай:
«Варонижские Ваньки ни дагонють!»
Ани-та ездить ни умели на канях.
Пахать ани умели...
А тута встретилися с кем?
Ну-ка, атветь мине!
А-а-а, гляжу, ты щё-та долга даганяишь...
Судьба пиривярнулась
и свила их с казаками!..

Налейте мине вина пакрепша!
Уж дюжа многа роз
цвитёть в маём саду...

***

4.

Пока Терентий после стопки
переводит дух, спешу с вопросом:
— Что о канях деды-та говорили?

На выдохе Терентий говорит:
— Можа, слыхал такую выраженью:
лошадь «испанским шагам» ходить?

А я в ответ:
— Не-е-е, ни слыхал,
нет-нет, да точно, не слыхал!

Терентий, как бы вспоминая, говорит:
— Ну, ета, када лошадь выезжають,
када пакáзують, што ана лошадь,
иё выводють и ана
идёть «испанским» шагам.
Гляди: ни проста так идёть
и пад сибе грибёть, -
идёть навытяжку, как таво требуить
выправка заправскава салдату!
Вот и иё так ущуть...
Вот Щимбу я ущил — ана ат данщика:
цвет залатистай, аж залатей,
хвост щёрный, грива щёрная -
ишо иё Сирéбринкай празвали...
Ана патом ажирябила
тощна такова жирибца...
А раньша нужна папрамеравать,
штоб в хвонд для Краснай армии адать...
А я-та деду Саве гаварю:
«Давайтя яво выущу!..»
(К дидам — толькя «на Вы»,
ни то ж та щас...)
А дед мине в атвет:
«Ну, если ты сумеишь,
иво мы заарканим...»
Ну, время падашло, он — хоп!
И на аркан яво!«

Вмешался в разговор:
— А сколько ж лет коню?

Терентий:
— Да тритьяк — трёхлетак!..
Хоп! Сидло накинули!
Так щё он делая? -
О-о-о! Наравистай конь! -
Свищой становицы!
И он заваливаица на мине,
он мине хоща раздавить!..
И тут жа рядам наблюдають
дяды — спяцы, билагвардейцы.
Ани жа рядам — видють всё,
ани ж всю жись с канями!

5.

Всего двум щилавекам
тот конь давалси ездить на сибе...
А ета ж конь — красавиц!
Страивой! -
Ростам высок, и в холки тожа высако.
Лёхкая шеищка, а ушищки -
инащи их завуть «старожки» -
кверху тарщать.
Глаза иво касять -
знащица, бешанай взгляд в яво канящай галаве:
агонь в глазах гарить!
Кровь у каня далжна играть,
как в Терики вада, — гнать глыбы!
Билагвардейцы гаварили так:
«Конь казака: убить — и сразу жа уйтить!
Вот ета конь!..»

Ты зацапил в мине бальной вапрос...
Щють дажи разазлил мине,
так сразу я тибе ни атпустю...
Запаминай, щас дюжа многа
буду гаварить... Так вóт!
У казака всигда асёдланай, напоинай,
кармлёнай конь — и ждёть!
А в курине-та хвортащка аткрыта...
Я гаварил уже тибе:
надать уйтить, он — хоп!
С карвати — прых на падаконик и — на каня:
в Бакланики, атуда в займищу -
иди ищы яво!
Дагнать-та ни сумеишь! Не-е-е...
Здеся, в Кастырки лигиндарнай,
лучшия кони были тута!
Я ж гаварил тибе:
на етай на стипной зимле
растили жирибцов для армии.
Луга — абильныя для синакосу,
касили сена, тюкавали...
Кармилась и питалась область вся
с лугов Багаявленавских, Кастырских!

Видал адну я скащку...
Приехали ваеныя с кавалирийскай щасти.
Адин из них кабылу взял,
данщанку, и — пашол па кругу:
с такой лител он быстратой -
наверна, киламетрав дивяноста!
Насилу он вписалси...
Патом как свистня -
а у мине и ýхи залажила!
И с етай скорастю, на полнам на хаду -
как дась! И — к Дону!..
Вот што такоя «конь»!

Конь страивой у казака,
другой ни можить быть!
Када на службу призывали казака,
конь — тольки страивой!
Всё астальноя заприщалась атаманам
и совистю... Да щё там гаварить! -
Всем щилавещиствам!!..

Каня кармили сенам, иль саломай,
иль бурьяном...
Ишо пакормишь атрубями,
ищминём или авсом -
примерна килаграмав палтара,
иль крупки нада дать яму...
Тада ета паджарай конь -
он будя гагатать!
Все астальныя кони — «гаршощники»,
дяды их звали так...
Ну, ета раньша ездили по хутару, крищали:
«Миняим тару старую! Каму крющки?
Миняю тряпки старые! Каму крющки!»
А ты выносишь барахло лижалая,
а он тибе — крющок рыбащий...
А конь яво стаить, зенками водить -
наблюдая, как ета праисходить...
Панял, щем атлищаица
гаршощный конь ат страивова рысака?

6.

Скажи, дедак... Родился жирибёнок -
я помню, звали «коситёнок»:
уж больно резвый, рядом с мамкой бегаить,
мордашка — детская, наивная, смешная...
Но человеку не дается:
чуть-чуть потянет нюх и тут-же
резко — в сторону! Пугается...
А дальше — что?

Терентий говорит:
— Да! -
Бегаить палгода с мамкаю, патом растёть...
Атец мой гаварил:
«В три года — эта жа ни конь!»
Яво за щестную работу
примировáли аж в Маскву:
за садержанию, уход,
за самых луших жирибцов...
Мине дасталась многа ат аца٭!

Так вот, в три года жирибёнка
можишь выиздить лигонька,
праезживать яво, купать,
ну, на какую-нибудь лёхкую работу...
В щатыри года — тут яво нада абущать!
А уж патом итить на хфронт...

Мы ездили с табой на Дон,
а там Илы — мистещка есть такая:
щють-щють мы ни даехали...
Туды за Дон хадили казаки,
а там, в Калмыкию — рукой подать!
Аттель вязли добрых каней,
а ни какую-ту срамнуя дахадягу.
Но мы ишо туды дайдём...

— Скажи-ка, дед,
у Разина Степана кони были? -
Частенько видишь Стеньку на челне...

Терентий сразу, слёту:
— А как жа был, был, тощна, был!
И я тибе скажу, какой!..
Ани-та па ваде, па Дону плыли,
а конница па берегу ишла.
Вот так они да Паншинскава гарадка
и дабиралися, а етат гарадок -
он пад Цимлой типеря спить,
на дне марском сищас...
Историю щитай! Глижу, щё ни щитаишь, -
раз задаёшь такой вапрос!..
Царю Михайлыщу пярсидскай шах
щиво дарил? -
Ну-к, вспаминай! Пашивяли мазгою! -
Атборных жирябцов!
Када две баржи разинцы пирихватили
(пад Астраханью дéла была),
так двух щи трёх каней
ани аставили сибе -
пародистых арабских аргамакав.
Их казаки-та быстра приущили,
абъездили — и к батьке падвяли:
«На, атаман, бяри любова!
Да езди, скока хошишь!
Скащи, вяди нас за сабой,
а мы в любую влезим драку!..»

Типерь паслухай, щё тибе гутарить буду:
ну, вродя бы ат сердцу атрываю...
Гляди! Вот ноги у каня:
далжны быть стройные, в бабках высокия...
Щас абъясню, к щаму а «бабках» гаварю!
Ета — саединения в суставах,
но ат капыта — вверх.
Тада идёть конь мяхка на рыси, -
тибе в сидле ни трусить, панимаишь?
А если пакароща бабки у каня -
«бьёть тарщикá»:
ета, када уж дюжа трусить! -
Пащуствуишь, када сядишь в сидле...
Так если бáбащка высокая,
да в карпетках белых на щатыри ножки,
а да кален масть щёрная пашла,
а ат каленак — щиста серай цвет,
да ишо брюха у няво -
па няму видна, и узнаишь тут жа,
гадица конь для строю,
или яво — в абоз, на заднюю павозку...

Вот так! Конь страивой — ета сирьёзна...
В баю идёть казащя лава!
Хто мог астанавить данцов!?
Щиво малшишь?
Атвещу тибе так: нихто!!!
Слыхал я слущай на вайне:
пашла казащя лава на врага,
па ним такой агонь аткрыли!
Так щё придумали ани? -
Прикинулись, што вроди бы пабитыя,
с каня упали вниз,
а ноги-та астались в стриминах...
А конь лятить впирёд!
Наездники пад пузам валакуца,
руками землю щешуть вроди бы...
Враги та думають: ну вот -
пастреляныя казаки,
и кони будуть наши...
Ани жа кони сами к ним бягуть,
па ним стреляють-та уж меньша.
А казаки вдруг — хоп! В сидло!
И тут-та бой пашол!
В тищении сякунд — всё конщина...

* отца

***

7.

Ни знаю тощна,
скольки грамав шашка весить.
Наверна, грамм питсот...
Но астриё — на сантиметрав трицать٭.
Дяды сказали, ета — бритвиная щасть,
знащица, острая...
А дальша затупленья шла, -
там сталь багатая была!
Старики щё гаварили:
вот взял клинок — и в лужину закинул:
тры года праляжить — и хоть бы щё яму!
Ни паржавеить!..
В былине щё паётца:

Мы казаки — ни прастаки:
Вольные рибяты!
У нас на шашках тимляки,
Мы живём багата...

У Платова был жирибец -
в книжки видал яво -
но у ниво он был скрыщонай,
яво па храпу разгадал...

— А как это понять: «по храпу»? -
спросил Терентия.

Дед говорит:
— Ну, как тибе сказать...
Храп — ета нос у лошади.
Вот конь — данщак,
магу я атлищить яво па храпу:
если нос кверху — ета ни данщак.
У данщака
масть абязательна далжна
быть тольки рыжай!
А если есть зацепка:
ну, щорная иль вараная паласа -
то ета уже помись,
ета уж ни щистай, ни данской крави.
Храп, ишо тибе скажу, -
ета нос тонкий, как у шуки галава.
А масть, ишо раз гаварю,
далжна быть ры-жа-я!
Замещу, главная -
характир буйный должын быть.
Ведь на ниво ни каждый сядить и паедить...
Я на таких канях литал -
на скащках принимал ущастью!
Толькя приза ни дали...
А патаму, шта конь мине
в другую старанý унёс!
Яво не абущал хадить па кругу,
Литал он толькя по примой!
Вот в щём прищина...
Но ета конь — клищка яво Туман,
я гаварил тибе а нём...
Всю паднаготную яво я знаю:
данщак па духу и па сути, настаяшый!
Весь светла-серай, в яблаках,
и тольки грива, хвост — как смоль...

Как толькя на Тумани ехал,
билагвардейцы выхадили паглидеть.
Ани-та все — лашадники!
Ани мине та гаварили:
пришли, мол, глянуть на тваво канину,
на тваю пасадку...
А он-та шол — картина,
скажу тибе я — заглиденья!
У няво глаз гарить!..

Туман — ета атдельная история...
Яво, Тумана, бабка и прабабка
была вся в яблаках,
а хвост и грива — щёрная...
Ана пражúла больши всех!
Пароду, масть ни паминяла.
Так вот, история иё такая...
Хащу тибе пабольша а Тумани рассказать.

Цыгани гнали табар на Марозавск,
ну, в сторану Цымлы...
А мы у них на Дуню паминяли -
кабыла мощная была у нас,
пасля вайны дасталась, как трахвей,
тигала пушки у румын...
Ну, а цыганям нужин вес:
щем больша вес, тем больша дениг!
А ета была средния, с варонижских заводав -
прищём, варованая!
Панял? Ани-та гнали в сторану Цимлы,
штобы прадать!
А цыган-та ни скажить, што они иё украли.
Цыган глядить тибе в глаза
и гаварить — мая кабыла!..
Ета была в сорак сидьмом гаду.
И от ниё, када мы паминяли,
пашла патомства...
Жирибец-та был у нас данщак!
Панял, щиво я гаварю?
А ат ниё пашла парода,
но масть ана ни патиряла!
Вот в щём суть!..

Я сделал «умный вид» и говорю:
— Так это чтó? -
Скрестили дончака с кобылой и пошло...«

Терентий отвечает:
— Скрястили, ета так...
Два жирибца — Салат и Май,
пригнали их с Багаявленки.
Тры табуна в Кастырки была,
а в табуне — галов пат трицать...
Хатя, пастой, ни трицать,
сбрихал тибе, щи пидисят, щи шисдисят!
Так вот, цыгани краданули матку
и ат ниё пашли...
Вот ета он и есть — Туман.
Адин табун Салат вадил,
другой табун вадил,
я ж гаварил тибе,
данщак па клищки Май.
А третий, падрастковый:
год, палтара, трёхлетки...
Вот с етава с паследнива-та табунка
для хвонду** атбирались кони
В то время армия висела
на канюшнях на Кастырских!
Приехал приставитиль, и он их атбирал...
Пригонють табунок,
и он хадил па нём и делая прамеры:
ну, ета: рост яво, длина,
штоб абущить яво слихка,
штоб знал сидло...

Сищас тибе я расскажу,
как я папал в азарт!
Работал на канюшни
Павил Иванавищ Пашков.
Всё время там он был: днивал и нащивал.
Я у няво спрасил:
«А как бы праскакать?»
А жирибец такой паджарый,
как гонщия сабака,
а па масти — рыжий...
Павил Иваныщ гаварить:
«Ху-у, если сумеишь, сядь да праскащи!»
И я сумел! Взял, асидлал иво.
Он жа на привязи стаить...
Стаить — агонь!
Успел вскащить, и он мине ни сбил!
Так вот мине он цельный день тигал,
два озира на нём я пирисёк,
как пуля, пралител на Голый Яр
и на Широкую ушол...
В то время Кагальник васьмёрками питлял,
но все прашол припятствии
и толькя с тинай на канюшню
вярнулси к вещиру...
Но выущил яво!
Вот так-та раньша ездили!..

— Вы говорите, жеребцы водили табуны?
А как же это получалось?
В чем проявлялся, скажем так, «вождизм»?

Терентий молвит:
«Ну, сразу видна, што интиллигент!
Как видна? Ощинь проста!
Салат, тибе ж сказал, он — пад сидло
и водить, знащить, палавину матак.
Яво друг Май транспáрт вадил,
хатя он конь хароший, но ни вирхавой:
Май приндназнащин для лёхкава для грузавову...
А третий табунок — ишо падростки,
их тольки нада абущать...
Ну, как тибе сказать,
ани ишо младова пакаленью...
Салат и Май — ани
ни принимали никаво са стараны:
ета — закон любви!
Ентат табун свой ахранял, а ентат — свой.
Ни дай, ни привяди, если сайдуца -
тагда хана!
Ани ж как тапарами рубюца...
И каниводав сразу жа пасодють!
Если испортить плиминнова,
так горю хватить на всю жись!
Он, жирибец-та, так зубами рвёть:
ка-а-ак дась! -
и ат лапатки да лапатки рассикаить.
Зубища-та какия у няво!..
Ты ни видал, как ани рубюца?
Как Пирисвет и Щалубей!
Сайдуца и друг друга бьють капытами,
А хто праворний, тот за холку — хвать!
И с мясам холка атлитаить!
Вóт как ани хранять и бирягуть табун...
Но если забридёть в табун кабыла,
он иё всю абнюхаить
и — к сибе в гарем...
Глиди ж, какая живатина!
Ета па-ихниму — любовь!..
А если жирибец зайдёть,
яво он съисть...
Ну, как тибе сказать, — убьёть!
Здеся такое приклющалась,
прищём ни раз...
Хто па нидагляду прамаргая и разяву словить...
Ани дажи в разных мистах паслись:
адин табун на Войницкам гулял,
другой — на Кармилощнам...
Раздельна нащивали тожа
в разных базáх...

Вот их пригнали — хоп! -
на нидауздак сразу,
и вядуть на етай привязи.
Закрыли в клетку, авса им,
куриная яйцо тожа им били -
так строга была...
Так вот, Туман, Салат и та кабыла,
што паминяли ат цыган...
Мы с ними ишо водку пили, с цыганями.
Туман от кабылицы и Салата — яво радитяли,
а он пашол весь в бабку...
Цыгани-та сказали, масть арловская:
ну, серый в яблаках — ета раз!
Дабавь к арловской кровушки английскай -
ета два! И щистакровная!
А ты ж сляди, щё гаварю,
да пальцы загинай...
Тут помись адская,
ани жа быстрые и риагирують.
Не то шта есть: губы развесють,
а сзади пыль идёть...
Вот ета — три! Запомнил?
Вот и Туман такой каняга был!
Десять минут стаить,
а яму на палметру выраить капытай!..

Туман мине дасталси дюжа сложна.
Яво ни абущили,
рахонки*** не магли яму привить тринацать щилавек!
Щё тольки с ним ни делали!
Ани яво лупили и заганяли в Гогину -
ета как балота, рядам была,
и там всигда была вада, я пакажу тибе...
Загнали яво так: адна макушка
из вады тарщала — и беспалезна!
Из озира Туман выходя,
ну, думають, ну — всё, сламили...
Ани яво — па кругу,
патом наездник сядить,
а Туман — свищой!
И всадника как бута там и ни было!
Адин, втарой — скидал, и всё!
Из-пад сидла он выхадил,
он, как сигара, был!..
Мы с дедам Савой паряшили:
Давай яво изымим с табунка.
Я стал прикармливать Тумана
хрустяшым рахфинадам, -
помниш, в каробках был?
А ета жа глюкоза, штоб кровь играла!
И патихоньку стал паить яво,
вадить, а там калодиц был.
К калодизю вяду и ат калодизю,
патом стал щистить...
И стал к няму итить с дабром -
с дабром нада к каню!
Яво узлом татарским привижу
и выщистю иво.
Ишо привязывал Тумана
к ржавай паравознай рельси...
Ну, сколькя щисть, ни щисть,
а нада жа сидлать и ехать...
И вот я подсидлал,
а мой дружбан ушёл впирёд
на старай кабылици...
А я ж за ним
и патихонькю-патихонькю — в степь...
Там — паханая клетка.
Я сделал круг, патом втарой...
Ну, сделать-то я сделал,
а я-та щуствую, што он мине сабьёть!
Он всё равно мине када-нибудь паймаить!
Ведь он — дикарь!..

Кони па разнаму к наезднику сибе вядуть:
адин свищой становица,
щтоб ты слител и ни садилси на ниво;
другой спаткнётци, штобы задавить тибе:
на голаву идёть, а носам в землю — бах!
И скинул! Конь голаву — впирёд,
а шею между нох, а ноги вверх!
И ты опять — куды? На землю, на зимелюшку!
Лошадь всё щуствуить...
Канина ни привык к сядлу!
А ишо када садишьси в первый раз,
да ишо падпруги сбоку,
а яму ж шикотна!
В яво природу, панимаишь,
нихто ни вмешивалси, нихто ни лез!
К хвасту яво толькя ряпьи цыплялись...
А тута, на хрибет — сидло!..
Давай щас на тибе сидло падвесю?
Как будишь сибе щуствавать?
А-а-а? Вот так и конь...
Он ни сагласный. Не-е-е...
Раз-два — и сидака далой!
Да он жа хитрый, как сабака,
адна уха впирёд, адна уха назад,
всё панимая, щуствуя...
Вот ты сидишь на нём,
лигонька шенкилем в бака...
Ну, если с левай стараны,
то конь пашол пад леваю...
А если с правай шенкилем паддал,
то он пайдёть пад правую...
Ты шенкилем как бы падводишь,
с какой руки рубить...
Гляди, ни путай: ета ни руль,
как у тваей машины антикварнай, -
давно бы на другую паминял,
купил бы пасвижея!..
Так вот! Ета паводьи!
Ани висять свабодна у наездника,
а конь лятить са всиво маху -
ты панимаишь ету суть?!
Нагами в стриминах сядить наездник,
а управляить шенкилем:
ширяить нежна справа, слева па бакам...

Лучший наездник, Симинцов Иван, -
сидел как палитищиский
и пасля лагерю пришол в курень, в Кастырку, -
на скащках,
на щистакровнам данщике
взял первый приз.
Прищём, ни где-нибудь, а в области -
в Растови он выиграл у англищян.
А англищяни жа, ани жи никада
сваим каням цены ни сложуть!
Иван вярнулси в хутор, а я яво спрасил:
«Как удалось тибе абставить англищянав?»
А он мине и атвищаить:
«Как удалось?
Внащали англищяни абагнали...
А тут-та духавой аркестр как дасть!
И англищяни — в сторану!
А мой данщак с испугу-та рванул
и абашол их...
Аставил англищянав пазади!
Вот так слущайна первым-та и стал!..»

Так вот, вирнёмси к маяму Туману.
Он в наприжении идёть,
он ни признал ишо ва мне наездника яво!
Он ишо думаить, што он — и бог, и царь...
А я-та думаю, што я наездник!
И што мине ты ни сабьёшь!
А он-та думаить:
што для мине ета «пихота»!
И вышибу наездника с сидла!..

А мы-та на канях када скакали,
нам бабка Марфа гаварила вслед, -
ну, как бы нас благаславляла...
Увидить нас, из-за плитня крищить:
«Вот войска Платова гирои!»
Любила бабка казаков!..

И вот вясной
паехали с Туманом на платину,
тамыща прарвáла пруд...
А я за белизнем палес -
ета такая рыбища, в ставу етам приметил.
Мой-та Туман падковами ни заципилси,
а там, на спуски -
глина, крыга, лёд -
и он пашол скальзить,
и я слител с каня!
В забродах и в кухвайки -
в мартавскай ваде.
Туман: «Га-га!» — и ат мине пашол.
А я: «Туман! Туман! Радной, пастой!..»
На бериг вылиз — весь закащинел,
павыливал с сапог вадищку,
зуб на зуб ни магу папасть...
А сам глижу, куды Туман пашол...
А я имел всигда кароткую уздещку,
кароткий повад, асобина на нём.
Так вот, када он ат мине пашол,
то заступил пиредними нагами -
и... стал. Он та и рад сагнуть,
а павада-та — пад каленкай!
Он голаву сибе сам давить,
а на яво-та галаве уздещка!
К няму я падашол и гаварю:
«Ну, щё, Туман, вот и попалси!»
А он жа ждёть,
што я садица буду на няво!
Вот тут яму и масть!
У яво рыльца был татарский узил,
я-та садилси, узил — дёрг! И всё!
А щас-та он на воле,
папробуй привяжи в стяпи! К щяму?!
Вот если дома — к рельси пристягнул узлом
и конь стаить!..
Ну, я иво, канешна, абхитрил!
Завёл иво панижа,
паставил нижа в ямку...
А я жа весь прамокшай...
Тут нада быстра быть на нём,
в тищении сякунды.
Да щё там гаварю,
за полсякунды быть на нём,
и ета дажа многа!
Я — хоп! И там.
И он мине нащал судомить!
Раз бьёть, два бьёть!
Сижу на нём, сщитаю вслух,
он дальша бьёть!
«Три», — гаварю, он — бьёть!
Щятыри!.. Щуствую:
сидло уже падвинулась впирёд!
Как бы с сидлом ни улитеть!..
Он пятый раз ударил — и всё-ё-ё!
И он тада признал мине,
тада он галавой махнул
и — «хаэр.. рррр!»
Конь сагласилси и признал,
што я — иво хазяин,
што должын ездить я на нём!
К сибе он больша никаво ни падпускал!..

У каждай лошади — свая натура,
как щилавек, он панимаить всё!
Патом яво я наущил:
он паваращивалси на капытах задних:
В сякунду мог в абратную пайтить.
Он станавилси, как бы в гопки,
а задние-та — круть, и панислась!..
Такие кони ета редкасть,
но тута выущка нужна!

* тридцать
** для племенного фонда
*** привить рахонки — навести порядок

8.

Да-а-а...
Дед Терентий, ты сурово говоришь!
Позволь спросить тебя
вернуться к слову «вольница».

Пришлось быть гостем волей случая
в станице, рядом здесь...
Отведал борщ — такая красота!
Люблю поесть, попить,
«принять на грудь» грамм триста,
а то и все полста!
Особенно, когда задаром...
Но борщ!!!
Вот это не забуду никогда!..
Так вот, забыл спросить рецепт! -
Чтоб дома рассказать и приготовить...
А после снять с кастрюли крышку,
сквозь толщу жира в палец толщиной
снять пробу ложкой деревянной — той,
которой дед воспитывал меня:
лупил по лбу — учил, как за столом себя вести.
Немножечко подуть, взять на язык
и — погрузиться в царство вкуса!..

Так что ж, дедун, казачий борщ -
неужто насквозь вольницей пропитан?..

Чуть ухмыльнувшись от вопроса,
настроен ждать ответ...

-Да! — Дед ответил. — Вольницай!
Ни думай, што шутейна атвищаю!..
— Сидим мы как-та вещирам...
Зимою ета дела была...
Пришли на гости к нам...
Ну, с кем приятна гаварить, -
сищас же ета редкасть стала...
Курень казащий ни запиралси на замки,
всигда аткрыта дверка:
хущь в поздний щас, хущь рана утрам.
Биз дела, проста так -
нихто ни прихадил, ни биспакоил...
Так вот...
Как принята, вищерить сели,
па щинакам раздали борш,
из щайнику, из носику
па щарки крепкава вина пляснули...
Абыщна ета бабы делають:
клющ ат замка, ат пагрибка
у них на паяске вясить...
Ну, ета, — штоб мы дюжа ни шустрили...
Канешна, мы-та казаки! -
А всё жа
за нами приглядають бабы,
биз етава нильзя...
А то магём пайти в разнос
и шкурку-та сибе папортим...
Так вот, сядим, вищериим
и харашо видём бяседу.
А мы-та апасля
в старонку с друганом щють-щють атсели -
пад пещку: курим и гутарим меж сабою.
А бабы наши душу о сваём ганяють.
А ета, ну, саседка-та, и гаварить:
«Слухай, да щиркани мине рицепт барша!
Вот щють язык ни праглатила!
И мой-та, глянула, -
так мéща: сразу паняла,
щё пастыдилси стребавать дабавки!
В людях он — скромнай, дюжа низаметнай,
а дома, в курине, арёть:
Уста сваи пааткрывая — аж кутние видать!
Щё ни па нём, мине «хвятиной» абзывая...
Глазами-та, глиди, как зыркаить — лихой казак!
А вот руки он на мине ни падымая...
Если папробуя мине пабить,
на вилы сразу падыму яво,
как бáбащку, к плетню пришпилю!.
Такая нидаразумения
приклющалась ни раз са мною,
А утром встаня мой кармилиц
мине пытая: «Щё была та са мной вщира?
Рук, ног ни правярну,
а скулы в адну тощку сводя!
и взгляд рассеянный,
Сганяй-ка за рассолам,
С кадушки защярпни, лёхкай рукой!
Здаровья жёнушка падорваная ноня!
Но ета жалюсь лишь тибе адной.
Заклятая мая падруга!»

Так вот, гутарь суды,
щиво кидать, в каких щистях?«

Мая хазяйкя ей и атвищая:
«Да щёш тибе скажу?
Какой рицепт? — И нету тут рицепту...
Пащисти с горшу, жменькю кинь для запаху,
приправь щыпоткай...
Как тольки буруны пайдуть,
засыпь примерна две пригорши...
С кастрюли вынь две карташины,
всё ета старым салам разатри,
да низабуть вярнуть на места,
всё пирибульбень*,
дабавь ишо туды сваей души...
С агня сымай, щють настаица -
и будя исть твой галрадёр**,
аж щелюсти праглотить!..»

Ты слухаишь мине? -
Вот щё такая «вольница казащия»!
Панял щи ни панял?!
Щиво уставилси и на мине глидишь? -
Давай паéдим в степь,
тащнея, в займишу паéдим, на курганы...
Тут, в курине,
в щитырёх стенках
нищиво ты ни паймёшь...

* перемешай
** горлодёр — тот, кто говорит слишком громко

***

9.

Сквозь просинь небосвода проглянулся проблеск:
несмелый луч вцепился в степь
и от тени несётся прочь.
Вот на короткий миг остановился...
Изнеженный, купается в траве,
резвится, будто малое дитя!
Поглаживая всякую былинку,
пронизывает ниточками света
густые кущи листьев на деревьях...
Наткнулся на колючие кусты,
отпрыгнул в сторону, поймался в паутину,
всего лишь на короткие секунды...
Проворно с сетей тонких вытекая,
пропал и... растворился в капельках росы!
В них поигрался переливами цветов,
Настиг перепорхнувших перепелок,
укутал их теплом...
Чуть-чуть передохнув, продолжил бег...
Пощекотав листву, исчез внезапно...

Луч добрый, долгожданный луч!
Его просвет торопится занять
посланница наплывшей тучки — тень,
точнее, её призрак...
Она приносит долгожданный холодок, запах дождя
и дышит ветром свежим!..
Тяжёлой, переспелой гроздью туча
готова оборваться вниз,
омыть, прибить к земле живое
и напоить желанной влагой...

Но вот край солнца выглянул,
и тень стыдливо вместе с тучей мчится
за Дон и там сплошной стеною ливня
сводит счеты,
швыряясь сполохами молний и бухтя
трескучим громом...
На тёмном поле неба
грозится, что ещё вернётся...
И точно:
с угрюмым, недовольным видом
большим крылом зашла другая туча:
роняя неоглядно, льёт на землю
запасы все свои...

Рыбак на лодке ловит непривычный шум.
Увлёкшись клёвом, на тиховодье припоздает.
Из виду пропадёт на время,
зашторится небесною водой...
Стихия плёткой хлещет всё живое,
по Дону катятся сплошные пузыри!
Народная примета подмечает,
что если дождь «пускает кутыри»,
то, значит, дикий норов укротит
не скоро...
Дождь налетает, свирепеет! -
Не успокоится, не выплеснет пока
с размаху всё,
что накопилось в облачной душе...

Беспомощным почувствуешь себя
в степи, когда в момент стихии
окажешься наедине с природой.
Прийдёт на ум, что мелкою песчинкой
тебе дозволено какой-то скрытой силой
прийти погостевать на эту землю,
немного потолкаться в этом мире,
потом уйти...
И сквозь десятки лет... -
Смотри же, размечтался:
через десятки лет! -
Намного раньше
сотрёшься в памяти друзей...

А по степи лежит дорога,
накатанная казаками...
Вся в трещинах,
подраненная летним зноем,
она ведёт к буграм,
в покое отдыхающим в степи,
укрытым рваным одеялом облаков...

Вот показался царь степей — курганник.
Из ясной выси кубарем скатился вниз,
вдоль колеи скользит в полёте,
крылами измеряя ширину дороги...
Чуть-чуть завис..
И... опустился на твердыню чёрной кочки.
Вонзая сталь когтей, застыл на миг,
затронул что-то клювом -
и медленным холодным взором
обводит степь...
Чуть дух переведя, подпрыгнул неспеша,
вразбежку шагом семенит,
отметив лапами разбег...
Тяжелым взмахом вместе с силуэтом
его же собственной тени
скользит по-над дорогою степной,
уходит вверх...
В кипящей белизне исчезнет,
и... потеряется.
Потом мелькнёт, появится...
еще мелькнёт... и вот
за молодильником* снижается,
заходит и садится на курган.
И думу думает...
Я б всё отдал, чтобы на маленькую капельку
проникнуть в круг
его заветных птичьих дум!

10.

Объятый у подножья пересохшим ложем
реки, когда-то быстроходной,
среди солончаков, бледнеющих в степи,
калачиком свернувшись,
безмятежный, спит курган...
Бессмертники густою алой прядью
по склону сходят в луг.
Ковыль,
слегка качаясь под легким ветерком,
торопится поведать тайну
бурьяну буйному,
шепнуть заветное словечко...
Шаги в звенящей тишине
следов не оставляют на ковре пахучем.
Трава, примятая едва, расправится
и дальше продолжает бушевать!
Степь наполняется и дышит
чуть уловимым лёгким, тонким ароматом, -
нутро пропитано от головы до пят
медовым запахом!
Его настой до одури дурманит,
блуждая, голову кружит...

Несложно в чувствах затеряться,
когда один находишься в степи.
Не так-то просто ощутить,
впитать в себя открытое пространство
петляющих степных дорог,
вдали манящей синей дымки горизонта...
И ты уверуешь и убедишься сам,
что есть в бездыханной степи,
на первый взгляд, казалось бы,
досель невиданная сила духа!

Донская степь живёт своей судьбой -
скорее не судьбой,
а горькою судьбиной,
прочерченною временем веков
через года былинных поколений
когда-то вольных гордых казаков, -
в жесткой дикости природы,
где принято и жить, и выживать...

Немного поигравши в прятки,
дорога привела туда,
где, вроде, с виду в полудрёме,
держа в покое крылья,
орёл несёт дозор...
Стезя степи ведёт к накопам древним
истории земли донской.

11.

Курганы древние, давнопришедшие курганы!
Мои старинные курганы — «корняки»!..
Приметив вас издалека,
остановлюсь, чуть наклонясь в поклоне.
Щепоткой пальцы тянутся ко лбу,
потом — к груди, потом рука сама
идёт направо и налево,
накладывая троеперстный крест.
А в это время надо думать честной мыслью
и лишь высоким слогом говорить!..

Зарубкой памяти лежат курганы,
подчёркнутые пáхотой полей.
Томятся средь некошеных лугов,
меняют облик от того,
какое время года забрело,
по воле случая остановилось,
чтобы вместе скоротать
часы, минуты, дни,
окутанные тайной,
которые храните вы, курганы...

Казак Терентий по степи хозяином ведёт,
заводит разговор...

— Я па парядку павяду тибе,
как павадырь...
А ты запаминай!
Пириспраси, щё нипанятна...
А то глижу, щё нивпапад
киваишь галавой... А я та щуствую,
щё ниистествина сибе видёш...
Вот ета — Стóйлащный бугор.
Иди за мной, падымимси...

А я, как тут и был, — вопрос сразу ему:
«Ну и названье — „Стойлочный бугор“!
К чему его вот тáк прозвали?»

Терентий отвечает:
— Ни знаю пащаму, дяды так называли!«А... Пагади, припомнил пащаму!
Бугор етат ляжить у хутора в саседях,
а рядам лошади гуляли в табунах.
Так вот, када жара пикёть аж нету мóщи,
а насекомыя грызуть щё нету сил,
а тута, на бугру, сам по сибе гуляить витирок.
Они та, лошади, суды наверх заскощуть,
их витирощик абдувая,
и дышыца на вирхате вальнея!..

Типерь гляди туды,
с низов ты ни увидишь нищиво...
Щярти лянейкяй пряма вóн туды...
Видишь ишо бугор?
Народ яво завёть «Стипашкин»...
Гляди туды, где прохфиль прахадил...
А в старину, щё па науки гаварять,
тавар па нём вазили.
Дарога пралигала Малым Волакам, -
на Индию ана вила...
Бугор тот помнить караваны,
дюжа полныя дабра!..
А пащаму — «Стипашкин»? Атвищаю!
Там Разин тожа думу думал.
У Дона надоисть сидеть, и тяня яво в степь...
Мысля харошая толькя ж в стяпи приходя!
Штоб в тишине пабыть
да, а людях падумать...
Нигде ни щуствуя спакойна щилавек, -
в адном лишь слущаи,
када находица наидине в сваей душе.
А ета толькя щуствуишь в стяпи!..
Ведь он-та жись за них атдал!
Природа щё яму дала?
Вадушивить, как бы спастить народ!
А щё яму асталась делать?
Итить на Персию? За зипунами? -
Вот ета логика!..
Ани ж на круг как сабяруца,
И в сторану царя щистенькя песню завадили,
што здеся на Дону:

«Тут ни па-вашиму живуть,
ни ткуть, ни прядуть,
ходють харашо.
Но... казаки варують!»

Так жа?

***

12.

Типерь пиривяди свой взгляд ливея,
наверх, туды, где гаризонт уходя в небу, -
ну, как бы меж сабою спорють...
Гряда идёть...
Дяды иво празвали Голавский хрибет.
Атсуда всё видать...
Хатя, ни тарапись, щас сам апридилюся!
Ага! Вот так!
Вон, видишь, сряди поля
зилёнай шапащкай растёть — ета тярны.
Атсуда низаметна, но я там был...
Так вот, прикинь щатыри пальца ат тярнов правея -
праходя паласа.
А вон ливей хрибет идёть,
а сряди них кургашик видна:
ляжить, как на ладони, Князив бугор!
В щесть князя Игоря назвали...
Придания гласить:
када яво дружина ишла на битву,
там воины на отдых станавилися.
А, можа, пиравали,
када вирталися назад пасля смиртельнай схватки...
Ведь тута нахадили рубищу -
жилезам вязаныя кольцы.
На рещку Калку Игорь шол етай дарогай...
Тут находили мещ биз ножин, ржавый весь, -
накинули сапеткай рыбаки
и принясли в Багаявленку -
Виссариону Илищу.
Я етат мещ видал,
суровай ниткай к стенки прикриплёнай,
штоб людям была видна...
А казаки, щиво найдуть, яму нясли.
Шлем, панцырь выпахали в поли, -
я ета тожа помню...
Пирид вайною помир ентат дед:
Ущитиль был и вращ народный,
Гляди как он людей лящил!
Прийдёть, зарю щють-щють абгоня,
В вароты палкай пагрямить.
Зайдёть, с карыты на базу вады папъёть,
Иде скатина жажду утоляить
Гутарить: «Худоба ета тожа люди,
Ими ни нада брезгавать,
скатина вродибы,
пирисялилася аттудава,
ну, как будта заглянула с тех миров»,
патом зайдёть в курень,
Дастаня трубку слухавую,
па телу с нею прабягить, памнёть бальную,
Щють-щють мазгой раскинить,
заворить травощки стяпной,
Павынимаить с сумки каришков,
в жилезнай ступки паталкёть,
Щё та пашепщить,
в краснам углу паклон паложить
Пасля щуть пирихватя на хаду,
За стол он пащаму-та ни садилси,
патом апять пайдёть на баз,
нагнёца, с руки вадищки пахлибаить,
Прагаварить: «Спаси Христос!»
и по стяпи спяшить к другим балезнинным.
Прищём хадил пишком,
Присказывал щё никада яму,
к другим нада итить на помащь,
Яво внущатая плимяница, сказала так,
Што все яво лищебные рицепты,
Он ета ат руки писал,
бальшой, рущной работы,
пухлый, самадельнай том, был разарёнай.
И в кажную аторвану странищку,
Завернут пираражок с капустай, щи с картошкаю,
Щиво кухарки напякли,
Пасля в бригаду атвазили,
Када баролись на полях за урожай.
Гляди-жа, ни спрасил, мож кто-та,
Можа адин листощик сахранил.
Скажу тибе я так, пасля яво визитав,
Вставали многия, хатя им накануни гаварили:
«Што да утра ты ни датянишь,
ну можа да абеду даживёшь,
А там уж, как угодна Богу!
А так, на жись надёжы нету!»
Вот как между сабою лётщики гутарють:
«На базу он сиводня ни вярнулси !»
Яво жа все бальныя вирталися на баз
Но етат дед историю казащиства любил,
всё сабирал...
Ага!..
Хвамилию яво припомнил — Аникеив.
Малва хадила па станици,
што етат дед был ближа всех
к Степану Разину, к той тайни-та,
куды зарыли залатишку...
А па какой статье и па какой ступени -
нихто ни зная и нихто ни скажить,
иде схаронина загадка...
Када яво ни стала,
прапали все яво бумаги...
Куды прапал архив?
В каких сищас руках храница?..
Да и в Кастырки была столькя атхихфактав!
В вайну фашисты всё пажгли...

13.

Я помню у деда маиво гарою -
тамá, абтянутыя кожий,
лижали на стале...
А кожий ни прастой — тилящий,
защолки атщалкнули и щитали энти книги.
Ани щиво-та там щиркали на листощках,
можа щиво-та дабавляли...
Но всё сгарела!
Щас бы многае узнали,
падщярпнули для пользы, для истории...

Вот ета были казаки!
Супротив них — с табой мы размазня!
Гляди! Мой дед Гришака
в канце двадцатых ни принял душой камбеду, -
знащица, калхозу...
Он — хоп! На жирибца — и ускакал в Балгарию!
Сидло накинул, двести грамм принял,
саблю на бок приетавал...
И на Балгарию пашол!
Вот ета была вольница! Вот ета казаки!..
Дидок-та был багатинький,
запасы были и нащали тянуть яво...
Он нощью — прыг на жирибца!
Прастилси с куринём — и в путь...
А мы с табою щас — туфта,
ни знаим, иде размазать сопли...
Глижу, адин стаить, кащаица туды-суды,
камарь — и тот яво сабьёть...
С размаху двинул в лоб,
глядишь — и с кáтушик слител!
А паглядишь, паслухаишь, как с бабами ваюить -
такой гирой! Хущь щас яму мидаль цыпляй...
Вот тока ни пайму, на штó цыплять яму:
на спину, на кухвайкю?!..

А если ты казак, щиво сидишь?
Иди пащисти Тихий Дон!
Он жа милея с каждым годам,
зарастая вязкай тинай...
Он жа крищить:
— Иде жа ты, казак?!
Приди, пащисть, я задыхаюсь!
Скора пагибну, в лужу привратюсь!
Кто жа тибе будя кармить?
Атветь-ка, щилавек?..
Нифтянки, сухагрузы «рика-моря»
маи воды мутють...
Баюсь, щто время падайдёть -
пирид лягушками нам стыдна будя!
Ани ж куды-нибудь сбягуть от ентай жизни...

Но Дон малщить, щиво он скажить?..
Када такоя была, штобы летам
Кагальник датла пирисыхал?!
Датла пирисыхал!! Када такоя была?!
Мы дасидимси и даждёмси,
што к нам на Дон придёть пустыня...
Малщать яво парепанныя руслы,
и нищаво ни гаварять притоки...
Абсыпались крутыя бирига,
да в щакани никошенам
пазамулились иво косы...

Была такая пагаворка,
но ты иё, наверна, ни слыхал? -
Ну, гаварять:
«То там, то где-то там, в таком-та курине,
или ишо в каком-то доми:
там с пикай патиряица казак!»
Нигде он ни тирялси, а тута патирялси...
Ты панимаишь?
Он нигде: при турках, ни при Крыми,
ни при Наполиони ни тирялси!
А в етай хати, в етам вот хазяйстви
тиряица казак,
што дажа пику ни видать, -
знащить, такая там разруха?!

Вот и сищас разруха в галавах...

14.

Слухай мине! Маи дяды...
Об их щутощку расскажу...
Адин из них, Нихфёд,
у Мамантава в корпуси нёс службу.
Судьба загнала яво Польшу,
вдоль Дона астарожна ухадил...
Хащу тибе сказать,
што казаки Багаявленки -
казащий полк -
он знащилси пад цифрай номир девять,
насили ету цифру на плищах...
Другой, Логвин Кузьмищ, -
мож, пра няво слыхал? -
Он на Амури горад строил...
Ни па сваей нужде, а па щужой.
Када вярнулси щирис десять лет,
Запомни! Дисятка — ета в те гада...
Для казаков, как трафаретнай симвал,
Щиво ни так сказал, иль каласки с полю припёр!?
Штобы симья жись дальша патянула,
И не загнулася, и патягалася с судьбой!
Да щё я в сторану другую всё время ухажу!?
Ета история, давай продолжу рещь сваю!
Логвин Кузьмищ, пашол жить на кардон, минуя хутар
(Кардон — ета щирта, раздел па Дону),
в Кастырку долга ни ивлялси...
Натура у яво была казащия!
Ты панимаишь мысль маю?
Он ни хател встрищаца с общиствам,
хто за Мажай яво загнал!..
И у мине такой характир -
нихфёдавский, наверна...

При встрещи, хто ниприятный для мине, -
я атваращиваюсь тожа...
Дед многа знал историй,
а Кастырскай старине,
а я любил яво паслухать!
В курень он вазвярнулси
в канце шистидисятых -
паследний раз дыхнуть
и на пагости лещь:
к сваим дидам, в радную землю...

Да-а-а...
Жалка Князив бугарощик:
па осини всё, нижа, нижа с глаз уходить,
скора савсем яво запашуть...
Я щаста захадил туды:
картина — настаяшая стипная!
Асобина — висной:
Сщитай весь луг залитый,
всё в зелени купаица....
Придставь сибе, там княсь стаить
и в займищу на нас с табой глядить...
Вон солнца яво высвятила! Увидал?
Ну, слава Богу!..
Как, будя время, съездим -
всю щудадействинась увидишь сам.

Типерь гляди, всё в савакупии,
вся ета линия куды идёть? -
На Дон, на Кагальницкий гарадок!
Придставь, на том бугру стаить казак.
Ни спить! А ждёть сигнал,
вазля няво — патруль лятущай:
два-три наездника на добрых скакунах.
Зимою враг в стяпи ни ходя напрямик,
он па наезжанай дароги двиница...
А тут тибе — патруль:
«Бах! Батька, враг! Войска — падъём!!!»
Крисалам — хоп! — агонь гарить!
Ат щущила, ат камышу сухова
дым смаляной свищой уходя в небу,
а там глидять — аттуда, с Дону.
Там видить всё Стипанав гарадок!
Всё закальцована кругом,
связь тут такая — ни накроишь:
друг другу всё пиридають
хущь днём, хущь нощью...
На буграх стаять пасты,
нихто ни дремить...

Играли роль сваю курганы,
их и сищас завуть «Сигнальные»,
стараживыя...
Всё ета давнасть времини -
сгарела всё на языке!
Ведь нищиво ни записали,
Всё некада, спяшили, панадеились на память...
Жаль, старых нет -
ани бы многа рассказали!

***

15.

Ну, щё, паехали? Гляди, -
вдали щирнеица курган Разрытай.
Лигенда гаварить, што там
искали клад Стипана Тимахфеища.
Сищас там суха, а тада была вада.
Па ерику на струге приплывал:
грябцы грябуть, а он стаить пад парусам...
Тут Разин на щилнах хадил!
Я дабивалси у дядов,
к щяму иво «Разрытым» нарякли?
Ани, смиясь, мине сказали:
в кургани лодка с золатам зарытая
щи залатая сабля атамана!
Скарея, атшутились в сторану маю...
Я знаю па лигенди,
што клад закопан в Прорве*.

Туды с тобою мы праедим,
я тибе вербы пакажу...
Я тибе места пакажу,
иде якарь закидал на вербы.

Деда Терентия переспросил:
— Не понял, вы сказали:
«якорем на вербы»?
К чему?

Дед отвечая:
— К щаму, к щаму...
Щё нипанятна для тибе? -
Якарим — на вербы!
Стипашка якарим кидал,
штоб струг ни унясло:
тищенья быстрая, вална припрёть,
и струг бягить — папробуй удяржи!
А батька якарь — хоп! На вербу!
Схади на бериг и — гуляй, душа!
Ведь раньша луг был ого-го! -
Вадою полный, па рещки катира хадили...
Данская пойма на давольствии
диржала казаков...
Две тыщы разинцив луга кармили!
А пойма — это щё?
Да ета ж кожа, мяса, рыба, малако!
Сена — нимеряна: каней пускай
нихай гуляить и хрустить, исть сощную траву...
Иде с табою мы стаим,
ат нас да Дону — восимь вёрст.
Наверна, Разин панимал
иканамищнась... ету.
Багаявленавка, Кастырка, Куликовка -
гиаграхфищиски -
на самам месте выгаднам сидела.
Па етай линии с табою éдим,
штобы тибе спицáльна паказать...
Вон, посли той высотки,
вясной шол пирялив втарой.
А ета ж всё тапилась в палаводью,
ведь зимы были снежныя...
Разливы Дона -
ни видать ни краю, ни канцов!
Рассказывають, как в навадненью на баз
сазаны сдуру забряли... А дед ни расстирялси:
дверку-та — хоп! Прикрыл!
И енти «парасяты»
в базу прикрытыя асталися.
А каждый важил** больши двух пудов!
Для них спицальные карыты калатилися с даски...
А знаишь, для щиво? -
Штобы матыкаю пащистить.
Матыка — ета тяпка,
каторай полють трáвy в агароди.
Вот ей в карыти щистють рыбу,
сымають рыбью шишую, вилищиной с питак!
Удобна жа?
Патом на пещки на гарнушки*** ворють
да впрок засолють в бощку на зиму...

Ня буду дальша гаварить
то, щё природа нам дарила.
Сищас в галошах рещку пирийдёшь,
ног ни замощишь,
иде раньша была глубако...

Глиди на рвы, о них тибе я гаварил.
Ета тянулися кастырския сады
щють выша вдоль бугров...
Раньша сушилась, квасилась,
мащилася в дубовых бощках,
узвар**** варили -
всё ета в щилавеки
энергию яво хранила!
Казащка всё умела мастярить,
ни прападала нищиво!
Вот патаму и люди здравы были...
Ни то, што щас! -
Идёть па улици, сасёть бутылку пива,
а в нём — щють теплица душа:
сагнёца в три пагибили, а приглядишьси -
в мир савсем нигожий.
На кансирвантах вскормлинай,
щё с ниво дальша будить?!
Малщишь?
Вот то-та и ана...

16.

Немножко в паузе плутая,
пытаюсь возразить Терентию.
— Я сам-то точно помню:
мы пацанами уважали стариков!
В дороге встретил пожилого человека,
обязан поздороваться!
Вот лично о себе скажу такой пример:
бегу подростком по станице,
и не заметил, как щас помню, деда Зайца -
за ним прозвание такое
ходило по станице...
Так вот, куда-то торопился -
не поприветствовал седого старика.
Дед Заяц мне вдогонку голос кинул,
остановил меня, умерил пацанячий пыл,
спросил, чей буду я,
и кто же есть мои отец и мама.
Ответил деду честно, не соврал...
Дед моему отцу чириз меня
велел сказать словами,
что я веду себя не по казачьим правилам:
не соблюдая уважения, почтенья
к седым старейшинам, -
точнее, к старым казакам...

Терентий тут же, без задержки,
экономя каждую секунду,
спешит с готовностью великой дать ответ:
— Ой! Сищас с табою притщий падялюся!
Ну, если ты багаявленский,
то Питибратава Ивана знать далжóн.
Ну, если патащней, Ивана Ахфанасьища...
Так, знащица, када он мелкай был,
он вспанаминал, мине рассказывал...
Так вот, дед с ними рядам жил -
адин, как перст.
Выходя утрам с куриня,
пависня на плитень
и цельный день висить,
глазами водя:
хто куды пашол, хто ат каво,
хто мима прашмыгнёть...
Ну, запалзёть в курень, щють дух пиривидёть,
заморить щирвищька, щё яму Бог паслал
и снова — на плитень...
Иван-та, мима прабигая,
ну, как ты сам нидавна гаварил,
ни паздаровкалси
и тожа ни приметил деда
и ни атдал яму паклону...
Ты пагляди жа, как яво завуть -
забыл та, деда етава? Вот памяти уж нету!
А етат дед, приходя вещирам в курень
и гаварить яво ацу:
«Паслухай, Ахфанасий!
А щож Иван твой ни здаровкаица?».
Ну, Ахфанасий — щё?
На лавку — и пароть,
а атпарол как следуя!.. Так вот,
бягить Иван на день на следущый,
спина яво балить,
но тела маладая щють нижа
ноя и свярбить щють пасильнея:
атец лящил бис жаласти,
рука щижёлая для васпитанью...
А дед на том жа мести — на плитне
стаить, как рекрут на пасту!
А он-та медлинна праходить,
напевна давить из сибе:
«Здравствуйтя, дедушка!»
А дед яму в атвет:
«Ну, здравствуй, здравствуй, Ваня!..»
Патом назад бягить,
а дед — на том же мести, на плитне.
А он-та спину шеша,
апять здаровкаица с дедам.
А дед яму апять в атвет:
«Ну, здравствуй, здравствуй, Ваня!»
И так за день — разов щятыри-пять...
Дед вещирам пришол к яво ацу в курень
и клищить: «Иде ты, Ахфанасий?
Иде ты схаранилси ат мине?
А щё Иван твой дражница!..»
Атец сваво кравинушку — на лавку
и давай апять пароть.
Ну, палящил,
но тута ни рукой щижёлай, а кнутом -
щють пабальней и щють пастрожи...
Пасля он деда стараною абигал...
Вот для тибе такая притща!

* Место клада, со слов Фрола. Перед походом на Царицин Разин собрал ’’прелестные’’ (воровские) письма и ценности и, ’’... поклав в кувшин денежной и засмоля, закопал в земле на острове по реке Дону, на урочище, на прорве под вербою, а та-де верба крива посередки, а около ея густые вербы, а того-де острова вкруг версты две или три’’.
** важить — взвешивать
*** летняя печка
**** компот из сухофруктов

***

17.

Ну вот, приехали!
Давай прайдём пишощкам...
Нащнём с магильника,
к Разрытаму ищо мы падбягим...
К мине с Наващиркаску,
да как бы ни сбрихать -
давненькя, правда, прыизжали
люди науки — архиалогия...
Капали тута, искали щиряпушки,
спящили раскапать курганы.
Магильник етат, как бы ни сбрихнуть,
пастарши пирамид игипитских!
Придметы нахадили с бронзы,
срядь них мялькнула слова,
вродя, «неалит».
Ну, как бы люди в ту эпоху жили,
история у нас ишо даэтовская...
А пащаму капать спящили? -
В то время газ в стяпи тинули,
а трассу пралажили па буграм
да па курганам:
старались папалам разрезать,
штоб в самую нутру папась,
узнать, щиво жа там ляжить?
Наделали дялов!
Хащу тибе спрасить:
иде галава у них была?
Тибе я спрашиваю? Малщишь?
И я ни знаю, щё тибе атветить...
Пирикапали степь, на клетки паразбили,
всё пиригадили,
пиридялили степь битонам -
управились и слажили руки...

Весь Кагальник зарыли в землю!
Как такавову — луга нету.
Курган Плакущий у Багаявленки
смяли с лица зямли,
бульдозирам на мост пиринясли -
мишал он им?!..

Етат курган — он пащаму «Плакущий»?
Скажу тибе я так!
Ета — паследния абнимка жаны служивава...
Щи вазвирнёцы он дамой, щи ни вирнёца? -
Ета ж нихкто ни знал...
Толи пасля вайны дитей, жану абнимя,
щи ни абнимя...
Ета — паследний шаг между вайной и куринём.
Паследний шаг! Вот дела в щём...
И ета — факт истории!

Скажи художникам, нихай картину нарисують.
И пиридай им, щё вот тáк
Тирентий етат образ видить...
Стаить казащка с южнай стараны
в абъятях казака.
Рядам — плимяник:
пику падаёть пирид паходам.
Вдали виднеица дарога -
ана прямая и видёть на запад.
На ней маящуть казаки -
те, хто уж ат кургану атъизжають...
Плакущий — он и есть Плакущий!
Тут напаследак пирид дальнию дарогай
станищник пацалуя и абнимя,
абронить слову:
«Эх! Пращай, радня, пращай, станица!!!»

А там, вдали ат куриня,
слова «казак» как толькя слышуть,
тут жа брасала в дрожь! -
Дюжа пужались казаков...
Ани нясли казащю славу
и бирягли казащю щесть!
И щесть Рассии!
Вот ета главная ты к етаму добавь!.
Щесть матушки Рассии!
А глянь жа, взяли и разрыли!
Ну, щё тибе сказать!
Скажу я так:
сгрябли вместе с бугром казащи слёзы.
Да щё там — каждаю слязинку!
А скольки была энтих слёз? -
Аб этам зная толькя степь да Тихий Дон!..

Так вот, хащу спрасить тибе:
иде галава у них была?
В какую старану глидели ихни руки?..
Ни стану дальша рещь вясти,
а то сищас заплащу...
Хатя нигожа казаку слизу пускать, -
уж дюжа мы привыкли всё тирпеть!

18.

Ну, щё тибе ишо интирисуить?
Тибе а Прорве гаварил?
Да, тощна помню, гаварил,
но щють касатильна...
Так вот, гласить лигенда:
Разин с Персии вярнулси,
привёс дабра нимеряна,
слажил всё в адну кущу, в лодку,
дуванить* нищиво ни стал...
Щиво он думал, хто типеря скажа?
Иё он засмалил, а посли затапил...
Никто ни зная, иде ета места!
Ни знають дажа наши хутарские ражаки... **
Но я ж паабишал тибе -
щё знаю, расскажу...
Туды нада праехать...

А ну -ка глянь суды: вон бугарок ляжить
меж Куликовкай и Кастыркай, -
это яво искали клад,
а етат ерик называица Разрытай...
Сама-та слóва для тибе щиво-та гаварить?
Ну, вроди бы, там батька
лодку с золатам припрятал...
Едва ли ета так...

Тут мне пришлось вмешаться:
— Эту историю слыхал...
Мол, девять казаков
отплыли с Дону в сторону Кастырки,
вернулся только лишь один!

Дед отвечает мне:
— А я слыхал другоя...
Ат белай гвардии слыхал!
Да, ета тощна, Разин лодку прятал...
Всиво-та была их двинацать щилавек.
Куды ани направились?..
Можа, прищалили суды,
иде сищас стаим...
Разлив та был бальшой,
ани на стругах плыли...
Иде, куды захаранили? -
Адни загадки!..
Щё палучилась между ними?
Гляди жа, если клад ани зарыли,
то, знащица, свидетилей пално!
Все ету месту знають,
какая ж ета тайна?
Вот тут-та Стенька Разин гаварить,
што нада унищтожить шистярых!
Хоп! Нету шистярых!
Он дальши рещь видёть:
«Траих ишо давайтя убирём,
но толькя самых близких!»
Убрали их!
Щё палущаица?
Ага! Асталась двоя у няво.
Тада он шепща самаму из блиских
яво таварищав, но ни Наумаву Стипану...
Яво любимый исаул
в братскам кургани пад Маразовкай приснул...
Па нём он дюжа гаривал,
ани та с ним вадили крепка дружбу:
сабольи шапки аднаво размеру,
и кони схожия у них...
Всё пазвалял яму, как брату!
Адну лишь атаман прасил:
адёжу адинакаву насили,
если палезуть в драку,
штоб голасу ни падавал:
разнились галаса у них,
мог войску в заблуждению ввясти...

Да, Разин — настаящый придвадитиль!
Он атаманав падымал, гуляка был!
Он сильный ощинь!
Он голасам крищал, када давал каманду, -
то слышна была щирис полю,
иде ани дралися...
Стипанов голас — сильный, зыщный!
Придставь сибе: бальшая площать,
сщитай пащти на полстаницы,
а он крищить, мол, захади туды!
Иль абагни таво!..
Каму он там крищал?
Щи исаулу, щи ишо каму?
Вот вещы-та какия были...

Так щё тибе сказал:
асталась толькя двоя?
Ага! И придпаследнива свидетиля убрали...
Паследнива — он сам убрал...
Стипана Тимахфеища придали и казнили -
аб етам дальша будим гаварить...
Скажу тибе, када яво щитвиртавали,
а Фрол яво утробный брат,
навроди стал щиво-та сбалтывать -
щють ни прадал яво...
А Разин-та яму:
«А ну-ка, цыть, иуда!»
И тут жа Разину палащ скарея
руки, ноги — всё паатрубал!..

Но вот стаить вапрос пирид историий сищас:
яво-та пасынак Ахфонькя
к татарам в плен папал,
а казаки щирис тринацать лет
свабоду яму дали...
Но за бальшие деньги выкупали!
Пащаму?
Стаить вапрос, к щаму они
яво из плена вызваляли?
Щё палущаица? -
Отщим Стипан и пасынак Ахфонькя
павязаны даверьим тайным!
Знащица, брату Фролу
Стенька Разин меньша давирял?
Ни здесь ли кроица загадка клада Разина?
Да-а-а, адни кругом загадки...

19.

Вот истарищиский Разрытай курганок!
Гляди, как щиста, всю акругу видна:
прадумана насыпана...
Паслухай лучша песню!

И дедов голос полетел над степью -
неподражаемый, особый, нутряной.
С казачьего старинного бугра
донской мотив сочился нежным звуком
и медленно потёк в ту сторону,
где катит волны Дон...
Сторожевой курган Разрытый
под тихий подсвист ветра
за много лет молчанья ожил,
заговорил казачьим, дедом не забытым,
былинным языком:

Сидлайтя мине каня гнидова
С щиркеским убранным сидлом!
Сидлайтя мине каня гнидова
С щиркеским бархатным сидлом...

Дед песню доиграл и замолчал...
И я молчу, нет почвы для беседы...
Как завороженный, стою
на маковке кургана,
не знаю, что сказать...

* делить добычу
* уроженцы