Казачья вольница (ч. II)
(поэма с продолжением)
Часть II
СИДЛАЙТЯ МИНЕ КАНЯ ГНИДОВА!
Гляди! Курганник паказалси!
Ну-ка, нимножищка пастаранися.
Давай схаронимси — паближа падлятить,
мы паглядим, щиво он хоща?..
Курганник двинулся на нас.
С Терентием стоим в тени деревьев.
Замедлив дух, любуемся степным орлом -
его полётом важным,
плавным равновесьем...
Красавец! Ничего ни скажешь...
И всё-таки заметил нас!
Вцепившись взором,
зашел неторопливо,
завалившись круто набок,
продемонстрировал размах
и в полукруге, постепенно отдаляясь,
понёс далёко в степь
характер свой и гордость...
В молчанье долго провожали,
пока совсем не скрылся с виду...
Терентий говорит:
— Еду я как-та на Тумани...
Был жирибец такой — Туман!
Лигенда!..
Глижу
(а я ж в то время — маладой ишо):
вдали щирнеюца два пятнышку.
Я гаварю Туману: «Щють впирёд!»
И он пашол...
А он хадил такою рысью -
«кащающийси»,
такая щё ни бьёть,
када сидишь в сидле,
а справава и слевава баков,
па обе стараны,
как бы укащиваить...
Вот конь падымить леваю капыту,
а ты прыпадымись щють-щють,
Штоб с правай-та наги
яму слабинку дать...
Ну, ета нада щуствавать:
славами трудна да тибе дайдёть,
ета пащуствуишь, када сидишь в сидле...
Ты памагаишь атдыхающы к няму,
ты дышышь с ним адним дыханьим.
Щем больша с паниманиим к няму,
тибе же паниманиим атплатить...
Так вот, глижу: два щорных пятнышку.
Я ж на кане спяшу,
инащи ни успею, к щаму ета...
Ани ж щё сделали, курганики-та?!
На зайца сверху налители,
и сытюца вдваём дабыщаю!..
Представив эту жуткую картину,
спешу спросить Терентия:
— Курганики способны сговориться?«
Терентий отвечает:
— Да! Толи сгаварица,
или адин напал, другой кружилси рядам...
Луга пакошины...
Он сверху видить лучша щилавека.
Вниз камнем — бац! И там!
И тощна пападая в цель!..
Спешу уйти от этой страшной темы:
— Гляди-ка, дед Терентий, копыта -
точнее, от копыта след -
а чьи, не знаю...
Не разберусь, в толк не возьму:
похоже, след коня?
Терентий:
— Гляди жа, угадал,
да ета ж тощна конь!
Яво привяжишь -
за полщиса палметру яму выраить,
а кровь бурлить, как в Терике, -
вот ета конь!
Есля ты сел на настаящыва каня,
ты тощна знаишь,
што ты всех дагонишь, а тибе нихто, -
ну, если вдруг щиво...
Я ж дикарей-каней ущил
и на любова мог садица,
и ни адин мине ни сбил!
На всём скаку, бывала, падал
с абрыву, с крутаяру — в Дон!
С Туманом прядал на хаду...
Заставь щас маладова
на полнам, на хаду
с абрыву в Дон...
Скажи мине, он прыгня в воду?
Щиво затих? Щиво примолк?
Я отвечаю: «Скорей всего, не прыгнет, -
вначале надо сесть вот в это самое седло...»
Терентий быстро подмечает:
— А-а-а...
Да он жа задам напирёд паедя!
С канём с абрыву он ни прыгня -
тибе я тощна гаварю! Вот так!..
Мине билагвардейцы абущали,
ани мине всё рассказали...
Но вот, ты панимаишь,
недасказáннасть сряди них была...
Пра золату дваяка как-та была,
не дагаваривали щё-та...
Я деду говорю:
«Послушай дед Терентий,
давай о золоте потом...
Щас говорят, что золото наверх выходит,
наскучило лежать ему в земле.
Тем более, все Разинские клады,
опутаны поверьем черным:
кто прикоснётся к его тайне,
закончит плохо жизнь...
Вроде, его запасы попадут к тому,
кто даже и не думает об этом...
Дедок наш дорогой!
Ты ж для сторонушки донской
дороже яхонта, дороже бриллианта!..
Терентий глянул на меня,
в глазах мелькнула искорка хитринки:
— Мине приятна, щё вот так гутаришь,
но глянь суды, глянь на мине.
Гляди внимательна,
неужта залатишка памишала б нам с табою?
А-а-а... Вот то-то и ана!..
— Сищас, наскольки панимаю,
а лашадях с табою будим гаварить?
С охотой быстрой отвечаю:
— Давай-ка, дед Терентий, — о канях!
Нахохлившись, Терентий отвечает:
— Тады давай пирилятим-ка на бугор,
куды пирисялилася Кастырка.
Паближа к рещки, к пустырю, -
там прахадили скащки казаков.
И будить болии панятна
и лéхша мине с табою гаварить,
куга зилёная!
В адну мянутку тут ни памястюсь,
ты, если щё привёс, -
бяри с сабой сваи припасы,
да и щиво-та в горли сохнить...
Пайдём павыша в тень,
прадолжу рещь сваю...
Раскидывай на травки пирикуску,
аб етам надыть долга рещь вясти!
Я ат дядов слыхал:
ани-та трошки падъялдыкають, -
ну «жигануть», па-нашиму, -
а дальша
пад маладым винцом сидять
и «Дон» пають:
Дон, мы, бывала, пиравали
в куринях сваих радных!
Дон, наш Дон!
А типеря мы — в туретщине праклятай.
Дон наш, Дон...
Иде пируете типерь вы -
вы, сыны маи радныя?
Иде пируете типерь?
Мы, бывала, пиравали
в куренях сваих радных...
Так вот, дяды пають,
а Кавалёв, Давыд Андреищ,
в васпаминании забылси...
Жил здеся на краю здаровый казащура -
пад два росту...
Так я яво павистваванию запомнил,
он в белай гвардии служил...
Дидам гутаря между прощим:
«В Марозавскай пашол на кузню:
ни дай Бог галалётка -
гнидка сваво-та падкую.
А то уже наябырь, щють паскалзнёци
и сламаить ноги конь...»
Так вот, кузнец исполнил сваю делу,
вяду, он гаварить, каня -
играить весь!..
А утрам голадь — хоп!
А он сидло-та — кидь:
цок, цок, цок, цок!
И — в лигиндарную Кастырку.
Яво приметили, канешна, и давай за ним.
А ноги-та у их каней и распалзлися:
ани ж ни кованыя, вот в щём суть!
Билагвардейцы так, а красных гаварили,
щють-щють с издёвкай:
«Варонижские Ваньки ни дагонють!»
Ани-та ездить ни умели на канях.
Пахать ани умели...
А тута встретилися с кем?
Ну-ка, атветь мине!
А-а-а, гляжу, ты щё-та долга даганяишь...
Судьба пиривярнулась
и свила их с казаками!..
Налейте мине вина пакрепша!
Уж дюжа многа роз
цвитёть в маём саду...
***
Пока Терентий после стопки
переводит дух, спешу с вопросом:
— Что о канях деды-та говорили?
На выдохе Терентий говорит:
— Можа, слыхал такую выраженью:
лошадь «испанским шагам» ходить?
А я в ответ:
— Не-е-е, ни слыхал,
нет-нет, да точно, не слыхал!
Терентий, как бы вспоминая, говорит:
— Ну, ета, када лошадь выезжають,
када пакáзують, што ана лошадь,
иё выводють и ана
идёть «испанским» шагам.
Гляди: ни проста так идёть
и пад сибе грибёть, -
идёть навытяжку, как таво требуить
выправка заправскава салдату!
Вот и иё так ущуть...
Вот Щимбу я ущил — ана ат данщика:
цвет залатистай, аж залатей,
хвост щёрный, грива щёрная -
ишо иё Сирéбринкай празвали...
Ана патом ажирябила
тощна такова жирибца...
А раньша нужна папрамеравать,
штоб в хвонд для Краснай армии адать...
А я-та деду Саве гаварю:
«Давайтя яво выущу!..»
(К дидам — толькя «на Вы»,
ни то ж та щас...)
А дед мине в атвет:
«Ну, если ты сумеишь,
иво мы заарканим...»
Ну, время падашло, он — хоп!
И на аркан яво!«
Вмешался в разговор:
— А сколько ж лет коню?
Терентий:
— Да тритьяк — трёхлетак!..
Хоп! Сидло накинули!
Так щё он делая? -
О-о-о! Наравистай конь! -
Свищой становицы!
И он заваливаица на мине,
он мине хоща раздавить!..
И тут жа рядам наблюдають
дяды — спяцы, билагвардейцы.
Ани жа рядам — видють всё,
ани ж всю жись с канями!
Всего двум щилавекам
тот конь давалси ездить на сибе...
А ета ж конь — красавиц!
Страивой! -
Ростам высок, и в холки тожа высако.
Лёхкая шеищка, а ушищки -
инащи их завуть «старожки» -
кверху тарщать.
Глаза иво касять -
знащица, бешанай взгляд в яво канящай галаве:
агонь в глазах гарить!
Кровь у каня далжна играть,
как в Терики вада, — гнать глыбы!
Билагвардейцы гаварили так:
«Конь казака: убить — и сразу жа уйтить!
Вот ета конь!..»
Ты зацапил в мине бальной вапрос...
Щють дажи разазлил мине,
так сразу я тибе ни атпустю...
Запаминай, щас дюжа многа
буду гаварить... Так вóт!
У казака всигда асёдланай, напоинай,
кармлёнай конь — и ждёть!
А в курине-та хвортащка аткрыта...
Я гаварил уже тибе:
надать уйтить, он — хоп!
С карвати — прых на падаконик и — на каня:
в Бакланики, атуда в займищу -
иди ищы яво!
Дагнать-та ни сумеишь! Не-е-е...
Здеся, в Кастырки лигиндарнай,
лучшия кони были тута!
Я ж гаварил тибе:
на етай на стипной зимле
растили жирибцов для армии.
Луга — абильныя для синакосу,
касили сена, тюкавали...
Кармилась и питалась область вся
с лугов Багаявленавских, Кастырских!
Видал адну я скащку...
Приехали ваеныя с кавалирийскай щасти.
Адин из них кабылу взял,
данщанку, и — пашол па кругу:
с такой лител он быстратой -
наверна, киламетрав дивяноста!
Насилу он вписалси...
Патом как свистня -
а у мине и ýхи залажила!
И с етай скорастю, на полнам на хаду -
как дась! И — к Дону!..
Вот што такоя «конь»!
Конь страивой у казака,
другой ни можить быть!
Када на службу призывали казака,
конь — тольки страивой!
Всё астальноя заприщалась атаманам
и совистю... Да щё там гаварить! -
Всем щилавещиствам!!..
Каня кармили сенам, иль саломай,
иль бурьяном...
Ишо пакормишь атрубями,
ищминём или авсом -
примерна килаграмав палтара,
иль крупки нада дать яму...
Тада ета паджарай конь -
он будя гагатать!
Все астальныя кони — «гаршощники»,
дяды их звали так...
Ну, ета раньша ездили по хутару, крищали:
«Миняим тару старую! Каму крющки?
Миняю тряпки старые! Каму крющки!»
А ты выносишь барахло лижалая,
а он тибе — крющок рыбащий...
А конь яво стаить, зенками водить -
наблюдая, как ета праисходить...
Панял, щем атлищаица
гаршощный конь ат страивова рысака?
Скажи, дедак... Родился жирибёнок -
я помню, звали «коситёнок»:
уж больно резвый, рядом с мамкой бегаить,
мордашка — детская, наивная, смешная...
Но человеку не дается:
чуть-чуть потянет нюх и тут-же
резко — в сторону! Пугается...
А дальше — что?
Терентий говорит:
— Да! -
Бегаить палгода с мамкаю, патом растёть...
Атец мой гаварил:
«В три года — эта жа ни конь!»
Яво за щестную работу
примировáли аж в Маскву:
за садержанию, уход,
за самых луших жирибцов...
Мине дасталась многа ат аца٭!
Так вот, в три года жирибёнка
можишь выиздить лигонька,
праезживать яво, купать,
ну, на какую-нибудь лёхкую работу...
В щатыри года — тут яво нада абущать!
А уж патом итить на хфронт...
Мы ездили с табой на Дон,
а там Илы — мистещка есть такая:
щють-щють мы ни даехали...
Туды за Дон хадили казаки,
а там, в Калмыкию — рукой подать!
Аттель вязли добрых каней,
а ни какую-ту срамнуя дахадягу.
Но мы ишо туды дайдём...
— Скажи-ка, дед,
у Разина Степана кони были? -
Частенько видишь Стеньку на челне...
Терентий сразу, слёту:
— А как жа был, был, тощна, был!
И я тибе скажу, какой!..
Ани-та па ваде, па Дону плыли,
а конница па берегу ишла.
Вот так они да Паншинскава гарадка
и дабиралися, а етат гарадок -
он пад Цимлой типеря спить,
на дне марском сищас...
Историю щитай! Глижу, щё ни щитаишь, -
раз задаёшь такой вапрос!..
Царю Михайлыщу пярсидскай шах
щиво дарил? -
Ну-к, вспаминай! Пашивяли мазгою! -
Атборных жирябцов!
Када две баржи разинцы пирихватили
(пад Астраханью дéла была),
так двух щи трёх каней
ани аставили сибе -
пародистых арабских аргамакав.
Их казаки-та быстра приущили,
абъездили — и к батьке падвяли:
«На, атаман, бяри любова!
Да езди, скока хошишь!
Скащи, вяди нас за сабой,
а мы в любую влезим драку!..»
Типерь паслухай, щё тибе гутарить буду:
ну, вродя бы ат сердцу атрываю...
Гляди! Вот ноги у каня:
далжны быть стройные, в бабках высокия...
Щас абъясню, к щаму а «бабках» гаварю!
Ета — саединения в суставах,
но ат капыта — вверх.
Тада идёть конь мяхка на рыси, -
тибе в сидле ни трусить, панимаишь?
А если пакароща бабки у каня -
«бьёть тарщикá»:
ета, када уж дюжа трусить! -
Пащуствуишь, када сядишь в сидле...
Так если бáбащка высокая,
да в карпетках белых на щатыри ножки,
а да кален масть щёрная пашла,
а ат каленак — щиста серай цвет,
да ишо брюха у няво -
па няму видна, и узнаишь тут жа,
гадица конь для строю,
или яво — в абоз, на заднюю павозку...
Вот так! Конь страивой — ета сирьёзна...
В баю идёть казащя лава!
Хто мог астанавить данцов!?
Щиво малшишь?
Атвещу тибе так: нихто!!!
Слыхал я слущай на вайне:
пашла казащя лава на врага,
па ним такой агонь аткрыли!
Так щё придумали ани? -
Прикинулись, што вроди бы пабитыя,
с каня упали вниз,
а ноги-та астались в стриминах...
А конь лятить впирёд!
Наездники пад пузам валакуца,
руками землю щешуть вроди бы...
Враги та думають: ну вот -
пастреляныя казаки,
и кони будуть наши...
Ани жа кони сами к ним бягуть,
па ним стреляють-та уж меньша.
А казаки вдруг — хоп! В сидло!
И тут-та бой пашол!
В тищении сякунд — всё конщина...
* отца
***
Ни знаю тощна,
скольки грамав шашка весить.
Наверна, грамм питсот...
Но астриё — на сантиметрав трицать٭.
Дяды сказали, ета — бритвиная щасть,
знащица, острая...
А дальша затупленья шла, -
там сталь багатая была!
Старики щё гаварили:
вот взял клинок — и в лужину закинул:
тры года праляжить — и хоть бы щё яму!
Ни паржавеить!..
В былине щё паётца:
Мы казаки — ни прастаки:
Вольные рибяты!
У нас на шашках тимляки,
Мы живём багата...
У Платова был жирибец -
в книжки видал яво -
но у ниво он был скрыщонай,
яво па храпу разгадал...
— А как это понять: «по храпу»? -
спросил Терентия.
Дед говорит:
— Ну, как тибе сказать...
Храп — ета нос у лошади.
Вот конь — данщак,
магу я атлищить яво па храпу:
если нос кверху — ета ни данщак.
У данщака
масть абязательна далжна
быть тольки рыжай!
А если есть зацепка:
ну, щорная иль вараная паласа -
то ета уже помись,
ета уж ни щистай, ни данской крави.
Храп, ишо тибе скажу, -
ета нос тонкий, как у шуки галава.
А масть, ишо раз гаварю,
далжна быть ры-жа-я!
Замещу, главная -
характир буйный должын быть.
Ведь на ниво ни каждый сядить и паедить...
Я на таких канях литал -
на скащках принимал ущастью!
Толькя приза ни дали...
А патаму, шта конь мине
в другую старанý унёс!
Яво не абущал хадить па кругу,
Литал он толькя по примой!
Вот в щём прищина...
Но ета конь — клищка яво Туман,
я гаварил тибе а нём...
Всю паднаготную яво я знаю:
данщак па духу и па сути, настаяшый!
Весь светла-серай, в яблаках,
и тольки грива, хвост — как смоль...
Как толькя на Тумани ехал,
билагвардейцы выхадили паглидеть.
Ани-та все — лашадники!
Ани мине та гаварили:
пришли, мол, глянуть на тваво канину,
на тваю пасадку...
А он-та шол — картина,
скажу тибе я — заглиденья!
У няво глаз гарить!..
Туман — ета атдельная история...
Яво, Тумана, бабка и прабабка
была вся в яблаках,
а хвост и грива — щёрная...
Ана пражúла больши всех!
Пароду, масть ни паминяла.
Так вот, история иё такая...
Хащу тибе пабольша а Тумани рассказать.
Цыгани гнали табар на Марозавск,
ну, в сторану Цымлы...
А мы у них на Дуню паминяли -
кабыла мощная была у нас,
пасля вайны дасталась, как трахвей,
тигала пушки у румын...
Ну, а цыганям нужин вес:
щем больша вес, тем больша дениг!
А ета была средния, с варонижских заводав -
прищём, варованая!
Панял? Ани-та гнали в сторану Цимлы,
штобы прадать!
А цыган-та ни скажить, што они иё украли.
Цыган глядить тибе в глаза
и гаварить — мая кабыла!..
Ета была в сорак сидьмом гаду.
И от ниё, када мы паминяли,
пашла патомства...
Жирибец-та был у нас данщак!
Панял, щиво я гаварю?
А ат ниё пашла парода,
но масть ана ни патиряла!
Вот в щём суть!..
Я сделал «умный вид» и говорю:
— Так это чтó? -
Скрестили дончака с кобылой и пошло...«
Терентий отвечает:
— Скрястили, ета так...
Два жирибца — Салат и Май,
пригнали их с Багаявленки.
Тры табуна в Кастырки была,
а в табуне — галов пат трицать...
Хатя, пастой, ни трицать,
сбрихал тибе, щи пидисят, щи шисдисят!
Так вот, цыгани краданули матку
и ат ниё пашли...
Вот ета он и есть — Туман.
Адин табун Салат вадил,
другой табун вадил,
я ж гаварил тибе,
данщак па клищки Май.
А третий, падрастковый:
год, палтара, трёхлетки...
Вот с етава с паследнива-та табунка
для хвонду** атбирались кони
В то время армия висела
на канюшнях на Кастырских!
Приехал приставитиль, и он их атбирал...
Пригонють табунок,
и он хадил па нём и делая прамеры:
ну, ета: рост яво, длина,
штоб абущить яво слихка,
штоб знал сидло...
Сищас тибе я расскажу,
как я папал в азарт!
Работал на канюшни
Павил Иванавищ Пашков.
Всё время там он был: днивал и нащивал.
Я у няво спрасил:
«А как бы праскакать?»
А жирибец такой паджарый,
как гонщия сабака,
а па масти — рыжий...
Павил Иваныщ гаварить:
«Ху-у, если сумеишь, сядь да праскащи!»
И я сумел! Взял, асидлал иво.
Он жа на привязи стаить...
Стаить — агонь!
Успел вскащить, и он мине ни сбил!
Так вот мине он цельный день тигал,
два озира на нём я пирисёк,
как пуля, пралител на Голый Яр
и на Широкую ушол...
В то время Кагальник васьмёрками питлял,
но все прашол припятствии
и толькя с тинай на канюшню
вярнулси к вещиру...
Но выущил яво!
Вот так-та раньша ездили!..
— Вы говорите, жеребцы водили табуны?
А как же это получалось?
В чем проявлялся, скажем так, «вождизм»?
Терентий молвит:
«Ну, сразу видна, што интиллигент!
Как видна? Ощинь проста!
Салат, тибе ж сказал, он — пад сидло
и водить, знащить, палавину матак.
Яво друг Май транспáрт вадил,
хатя он конь хароший, но ни вирхавой:
Май приндназнащин для лёхкава для грузавову...
А третий табунок — ишо падростки,
их тольки нада абущать...
Ну, как тибе сказать,
ани ишо младова пакаленью...
Салат и Май — ани
ни принимали никаво са стараны:
ета — закон любви!
Ентат табун свой ахранял, а ентат — свой.
Ни дай, ни привяди, если сайдуца -
тагда хана!
Ани ж как тапарами рубюца...
И каниводав сразу жа пасодють!
Если испортить плиминнова,
так горю хватить на всю жись!
Он, жирибец-та, так зубами рвёть:
ка-а-ак дась! -
и ат лапатки да лапатки рассикаить.
Зубища-та какия у няво!..
Ты ни видал, как ани рубюца?
Как Пирисвет и Щалубей!
Сайдуца и друг друга бьють капытами,
А хто праворний, тот за холку — хвать!
И с мясам холка атлитаить!
Вóт как ани хранять и бирягуть табун...
Но если забридёть в табун кабыла,
он иё всю абнюхаить
и — к сибе в гарем...
Глиди ж, какая живатина!
Ета па-ихниму — любовь!..
А если жирибец зайдёть,
яво он съисть...
Ну, как тибе сказать, — убьёть!
Здеся такое приклющалась,
прищём ни раз...
Хто па нидагляду прамаргая и разяву словить...
Ани дажи в разных мистах паслись:
адин табун на Войницкам гулял,
другой — на Кармилощнам...
Раздельна нащивали тожа
в разных базáх...
Вот их пригнали — хоп! -
на нидауздак сразу,
и вядуть на етай привязи.
Закрыли в клетку, авса им,
куриная яйцо тожа им били -
так строга была...
Так вот, Туман, Салат и та кабыла,
што паминяли ат цыган...
Мы с ними ишо водку пили, с цыганями.
Туман от кабылицы и Салата — яво радитяли,
а он пашол весь в бабку...
Цыгани-та сказали, масть арловская:
ну, серый в яблаках — ета раз!
Дабавь к арловской кровушки английскай -
ета два! И щистакровная!
А ты ж сляди, щё гаварю,
да пальцы загинай...
Тут помись адская,
ани жа быстрые и риагирують.
Не то шта есть: губы развесють,
а сзади пыль идёть...
Вот ета — три! Запомнил?
Вот и Туман такой каняга был!
Десять минут стаить,
а яму на палметру выраить капытай!..
Туман мине дасталси дюжа сложна.
Яво ни абущили,
рахонки*** не магли яму привить тринацать щилавек!
Щё тольки с ним ни делали!
Ани яво лупили и заганяли в Гогину -
ета как балота, рядам была,
и там всигда была вада, я пакажу тибе...
Загнали яво так: адна макушка
из вады тарщала — и беспалезна!
Из озира Туман выходя,
ну, думають, ну — всё, сламили...
Ани яво — па кругу,
патом наездник сядить,
а Туман — свищой!
И всадника как бута там и ни было!
Адин, втарой — скидал, и всё!
Из-пад сидла он выхадил,
он, как сигара, был!..
Мы с дедам Савой паряшили:
Давай яво изымим с табунка.
Я стал прикармливать Тумана
хрустяшым рахфинадам, -
помниш, в каробках был?
А ета жа глюкоза, штоб кровь играла!
И патихоньку стал паить яво,
вадить, а там калодиц был.
К калодизю вяду и ат калодизю,
патом стал щистить...
И стал к няму итить с дабром -
с дабром нада к каню!
Яво узлом татарским привижу
и выщистю иво.
Ишо привязывал Тумана
к ржавай паравознай рельси...
Ну, сколькя щисть, ни щисть,
а нада жа сидлать и ехать...
И вот я подсидлал,
а мой дружбан ушёл впирёд
на старай кабылици...
А я ж за ним
и патихонькю-патихонькю — в степь...
Там — паханая клетка.
Я сделал круг, патом втарой...
Ну, сделать-то я сделал,
а я-та щуствую, што он мине сабьёть!
Он всё равно мине када-нибудь паймаить!
Ведь он — дикарь!..
Кони па разнаму к наезднику сибе вядуть:
адин свищой становица,
щтоб ты слител и ни садилси на ниво;
другой спаткнётци, штобы задавить тибе:
на голаву идёть, а носам в землю — бах!
И скинул! Конь голаву — впирёд,
а шею между нох, а ноги вверх!
И ты опять — куды? На землю, на зимелюшку!
Лошадь всё щуствуить...
Канина ни привык к сядлу!
А ишо када садишьси в первый раз,
да ишо падпруги сбоку,
а яму ж шикотна!
В яво природу, панимаишь,
нихто ни вмешивалси, нихто ни лез!
К хвасту яво толькя ряпьи цыплялись...
А тута, на хрибет — сидло!..
Давай щас на тибе сидло падвесю?
Как будишь сибе щуствавать?
А-а-а? Вот так и конь...
Он ни сагласный. Не-е-е...
Раз-два — и сидака далой!
Да он жа хитрый, как сабака,
адна уха впирёд, адна уха назад,
всё панимая, щуствуя...
Вот ты сидишь на нём,
лигонька шенкилем в бака...
Ну, если с левай стараны,
то конь пашол пад леваю...
А если с правай шенкилем паддал,
то он пайдёть пад правую...
Ты шенкилем как бы падводишь,
с какой руки рубить...
Гляди, ни путай: ета ни руль,
как у тваей машины антикварнай, -
давно бы на другую паминял,
купил бы пасвижея!..
Так вот! Ета паводьи!
Ани висять свабодна у наездника,
а конь лятить са всиво маху -
ты панимаишь ету суть?!
Нагами в стриминах сядить наездник,
а управляить шенкилем:
ширяить нежна справа, слева па бакам...
Лучший наездник, Симинцов Иван, -
сидел как палитищиский
и пасля лагерю пришол в курень, в Кастырку, -
на скащках,
на щистакровнам данщике
взял первый приз.
Прищём, ни где-нибудь, а в области -
в Растови он выиграл у англищян.
А англищяни жа, ани жи никада
сваим каням цены ни сложуть!
Иван вярнулси в хутор, а я яво спрасил:
«Как удалось тибе абставить англищянав?»
А он мине и атвищаить:
«Как удалось?
Внащали англищяни абагнали...
А тут-та духавой аркестр как дасть!
И англищяни — в сторану!
А мой данщак с испугу-та рванул
и абашол их...
Аставил англищянав пазади!
Вот так слущайна первым-та и стал!..»
Так вот, вирнёмси к маяму Туману.
Он в наприжении идёть,
он ни признал ишо ва мне наездника яво!
Он ишо думаить, што он — и бог, и царь...
А я-та думаю, што я наездник!
И што мине ты ни сабьёшь!
А он-та думаить:
што для мине ета «пихота»!
И вышибу наездника с сидла!..
А мы-та на канях када скакали,
нам бабка Марфа гаварила вслед, -
ну, как бы нас благаславляла...
Увидить нас, из-за плитня крищить:
«Вот войска Платова гирои!»
Любила бабка казаков!..
И вот вясной
паехали с Туманом на платину,
тамыща прарвáла пруд...
А я за белизнем палес -
ета такая рыбища, в ставу етам приметил.
Мой-та Туман падковами ни заципилси,
а там, на спуски -
глина, крыга, лёд -
и он пашол скальзить,
и я слител с каня!
В забродах и в кухвайки -
в мартавскай ваде.
Туман: «Га-га!» — и ат мине пашол.
А я: «Туман! Туман! Радной, пастой!..»
На бериг вылиз — весь закащинел,
павыливал с сапог вадищку,
зуб на зуб ни магу папасть...
А сам глижу, куды Туман пашол...
А я имел всигда кароткую уздещку,
кароткий повад, асобина на нём.
Так вот, када он ат мине пашол,
то заступил пиредними нагами -
и... стал. Он та и рад сагнуть,
а павада-та — пад каленкай!
Он голаву сибе сам давить,
а на яво-та галаве уздещка!
К няму я падашол и гаварю:
«Ну, щё, Туман, вот и попалси!»
А он жа ждёть,
што я садица буду на няво!
Вот тут яму и масть!
У яво рыльца был татарский узил,
я-та садилси, узил — дёрг! И всё!
А щас-та он на воле,
папробуй привяжи в стяпи! К щяму?!
Вот если дома — к рельси пристягнул узлом
и конь стаить!..
Ну, я иво, канешна, абхитрил!
Завёл иво панижа,
паставил нижа в ямку...
А я жа весь прамокшай...
Тут нада быстра быть на нём,
в тищении сякунды.
Да щё там гаварю,
за полсякунды быть на нём,
и ета дажа многа!
Я — хоп! И там.
И он мине нащал судомить!
Раз бьёть, два бьёть!
Сижу на нём, сщитаю вслух,
он дальша бьёть!
«Три», — гаварю, он — бьёть!
Щятыри!.. Щуствую:
сидло уже падвинулась впирёд!
Как бы с сидлом ни улитеть!..
Он пятый раз ударил — и всё-ё-ё!
И он тада признал мине,
тада он галавой махнул
и — «хаэр.. рррр!»
Конь сагласилси и признал,
што я — иво хазяин,
што должын ездить я на нём!
К сибе он больша никаво ни падпускал!..
У каждай лошади — свая натура,
как щилавек, он панимаить всё!
Патом яво я наущил:
он паваращивалси на капытах задних:
В сякунду мог в абратную пайтить.
Он станавилси, как бы в гопки,
а задние-та — круть, и панислась!..
Такие кони ета редкасть,
но тута выущка нужна!
* тридцать
** для племенного фонда
*** привить рахонки — навести порядок
