Да-а-а...
Дед Терентий, ты сурово говоришь!
Позволь спросить тебя
вернуться к слову «вольница».
Пришлось быть гостем волей случая
в станице, рядом здесь...
Отведал борщ — такая красота!
Люблю поесть, попить,
«принять на грудь» грамм триста,
а то и все полста!
Особенно, когда задаром...
Но борщ!!!
Вот это не забуду никогда!..
Так вот, забыл спросить рецепт! -
Чтоб дома рассказать и приготовить...
А после снять с кастрюли крышку,
сквозь толщу жира в палец толщиной
снять пробу ложкой деревянной — той,
которой дед воспитывал меня:
лупил по лбу — учил, как за столом себя вести.
Немножечко подуть, взять на язык
и — погрузиться в царство вкуса!..
Так что ж, дедун, казачий борщ -
неужто насквозь вольницей пропитан?..
Чуть ухмыльнувшись от вопроса,
настроен ждать ответ...
-Да! — Дед ответил. — Вольницай!
Ни думай, што шутейна атвищаю!..
— Сидим мы как-та вещирам...
Зимою ета дела была...
Пришли на гости к нам...
Ну, с кем приятна гаварить, -
сищас же ета редкасть стала...
Курень казащий ни запиралси на замки,
всигда аткрыта дверка:
хущь в поздний щас, хущь рана утрам.
Биз дела, проста так -
нихто ни прихадил, ни биспакоил...
Так вот...
Как принята, вищерить сели,
па щинакам раздали борш,
из щайнику, из носику
па щарки крепкава вина пляснули...
Абыщна ета бабы делають:
клющ ат замка, ат пагрибка
у них на паяске вясить...
Ну, ета, — штоб мы дюжа ни шустрили...
Канешна, мы-та казаки! -
А всё жа
за нами приглядають бабы,
биз етава нильзя...
А то магём пайти в разнос
и шкурку-та сибе папортим...
Так вот, сядим, вищериим
и харашо видём бяседу.
А мы-та апасля
в старонку с друганом щють-щють атсели -
пад пещку: курим и гутарим меж сабою.
А бабы наши душу о сваём ганяють.
А ета, ну, саседка-та, и гаварить:
«Слухай, да щиркани мине рицепт барша!
Вот щють язык ни праглатила!
И мой-та, глянула, -
так мéща: сразу паняла,
щё пастыдилси стребавать дабавки!
В людях он — скромнай, дюжа низаметнай,
а дома, в курине, арёть:
Уста сваи пааткрывая — аж кутние видать!
Щё ни па нём, мине «хвятиной» абзывая...
Глазами-та, глиди, как зыркаить — лихой казак!
А вот руки он на мине ни падымая...
Если папробуя мине пабить,
на вилы сразу падыму яво,
как бáбащку, к плетню пришпилю!.
Такая нидаразумения
приклющалась ни раз са мною,
А утром встаня мой кармилиц
мине пытая: «Щё была та са мной вщира?
Рук, ног ни правярну,
а скулы в адну тощку сводя!
и взгляд рассеянный,
Сганяй-ка за рассолам,
С кадушки защярпни, лёхкай рукой!
Здаровья жёнушка падорваная ноня!
Но ета жалюсь лишь тибе адной.
Заклятая мая падруга!»
Так вот, гутарь суды,
щиво кидать, в каких щистях?«
Мая хазяйкя ей и атвищая:
«Да щёш тибе скажу?
Какой рицепт? — И нету тут рицепту...
Пащисти с горшу, жменькю кинь для запаху,
приправь щыпоткай...
Как тольки буруны пайдуть,
засыпь примерна две пригорши...
С кастрюли вынь две карташины,
всё ета старым салам разатри,
да низабуть вярнуть на места,
всё пирибульбень*,
дабавь ишо туды сваей души...
С агня сымай, щють настаица -
и будя исть твой галрадёр**,
аж щелюсти праглотить!..»
Ты слухаишь мине? -
Вот щё такая «вольница казащия»!
Панял щи ни панял?!
Щиво уставилси и на мине глидишь? -
Давай паéдим в степь,
тащнея, в займишу паéдим, на курганы...
Тут, в курине,
в щитырёх стенках
нищиво ты ни паймёшь...
* перемешай
** горлодёр — тот, кто говорит слишком громко
***
Сквозь просинь небосвода проглянулся проблеск:
несмелый луч вцепился в степь
и от тени несётся прочь.
Вот на короткий миг остановился...
Изнеженный, купается в траве,
резвится, будто малое дитя!
Поглаживая всякую былинку,
пронизывает ниточками света
густые кущи листьев на деревьях...
Наткнулся на колючие кусты,
отпрыгнул в сторону, поймался в паутину,
всего лишь на короткие секунды...
Проворно с сетей тонких вытекая,
пропал и... растворился в капельках росы!
В них поигрался переливами цветов,
Настиг перепорхнувших перепелок,
укутал их теплом...
Чуть-чуть передохнув, продолжил бег...
Пощекотав листву, исчез внезапно...
Луч добрый, долгожданный луч!
Его просвет торопится занять
посланница наплывшей тучки — тень,
точнее, её призрак...
Она приносит долгожданный холодок, запах дождя
и дышит ветром свежим!..
Тяжёлой, переспелой гроздью туча
готова оборваться вниз,
омыть, прибить к земле живое
и напоить желанной влагой...
Но вот край солнца выглянул,
и тень стыдливо вместе с тучей мчится
за Дон и там сплошной стеною ливня
сводит счеты,
швыряясь сполохами молний и бухтя
трескучим громом...
На тёмном поле неба
грозится, что ещё вернётся...
И точно:
с угрюмым, недовольным видом
большим крылом зашла другая туча:
роняя неоглядно, льёт на землю
запасы все свои...
Рыбак на лодке ловит непривычный шум.
Увлёкшись клёвом, на тиховодье припоздает.
Из виду пропадёт на время,
зашторится небесною водой...
Стихия плёткой хлещет всё живое,
по Дону катятся сплошные пузыри!
Народная примета подмечает,
что если дождь «пускает кутыри»,
то, значит, дикий норов укротит
не скоро...
Дождь налетает, свирепеет! -
Не успокоится, не выплеснет пока
с размаху всё,
что накопилось в облачной душе...
Беспомощным почувствуешь себя
в степи, когда в момент стихии
окажешься наедине с природой.
Прийдёт на ум, что мелкою песчинкой
тебе дозволено какой-то скрытой силой
прийти погостевать на эту землю,
немного потолкаться в этом мире,
потом уйти...
И сквозь десятки лет... -
Смотри же, размечтался:
через десятки лет! -
Намного раньше
сотрёшься в памяти друзей...
А по степи лежит дорога,
накатанная казаками...
Вся в трещинах,
подраненная летним зноем,
она ведёт к буграм,
в покое отдыхающим в степи,
укрытым рваным одеялом облаков...
Вот показался царь степей — курганник.
Из ясной выси кубарем скатился вниз,
вдоль колеи скользит в полёте,
крылами измеряя ширину дороги...
Чуть-чуть завис..
И... опустился на твердыню чёрной кочки.
Вонзая сталь когтей, застыл на миг,
затронул что-то клювом -
и медленным холодным взором
обводит степь...
Чуть дух переведя, подпрыгнул неспеша,
вразбежку шагом семенит,
отметив лапами разбег...
Тяжелым взмахом вместе с силуэтом
его же собственной тени
скользит по-над дорогою степной,
уходит вверх...
В кипящей белизне исчезнет,
и... потеряется.
Потом мелькнёт, появится...
еще мелькнёт... и вот
за молодильником* снижается,
заходит и садится на курган.
И думу думает...
Я б всё отдал, чтобы на маленькую капельку
проникнуть в круг
его заветных птичьих дум!
Объятый у подножья пересохшим ложем
реки, когда-то быстроходной,
среди солончаков, бледнеющих в степи,
калачиком свернувшись,
безмятежный, спит курган...
Бессмертники густою алой прядью
по склону сходят в луг.
Ковыль,
слегка качаясь под легким ветерком,
торопится поведать тайну
бурьяну буйному,
шепнуть заветное словечко...
Шаги в звенящей тишине
следов не оставляют на ковре пахучем.
Трава, примятая едва, расправится
и дальше продолжает бушевать!
Степь наполняется и дышит
чуть уловимым лёгким, тонким ароматом, -
нутро пропитано от головы до пят
медовым запахом!
Его настой до одури дурманит,
блуждая, голову кружит...
Несложно в чувствах затеряться,
когда один находишься в степи.
Не так-то просто ощутить,
впитать в себя открытое пространство
петляющих степных дорог,
вдали манящей синей дымки горизонта...
И ты уверуешь и убедишься сам,
что есть в бездыханной степи,
на первый взгляд, казалось бы,
досель невиданная сила духа!
Донская степь живёт своей судьбой -
скорее не судьбой,
а горькою судьбиной,
прочерченною временем веков
через года былинных поколений
когда-то вольных гордых казаков, -
в жесткой дикости природы,
где принято и жить, и выживать...
Немного поигравши в прятки,
дорога привела туда,
где, вроде, с виду в полудрёме,
держа в покое крылья,
орёл несёт дозор...
Стезя степи ведёт к накопам древним
истории земли донской.
Курганы древние, давнопришедшие курганы!
Мои старинные курганы — «корняки»!..
Приметив вас издалека,
остановлюсь, чуть наклонясь в поклоне.
Щепоткой пальцы тянутся ко лбу,
потом — к груди, потом рука сама
идёт направо и налево,
накладывая троеперстный крест.
А в это время надо думать честной мыслью
и лишь высоким слогом говорить!..
Зарубкой памяти лежат курганы,
подчёркнутые пáхотой полей.
Томятся средь некошеных лугов,
меняют облик от того,
какое время года забрело,
по воле случая остановилось,
чтобы вместе скоротать
часы, минуты, дни,
окутанные тайной,
которые храните вы, курганы...
Казак Терентий по степи хозяином ведёт,
заводит разговор...
— Я па парядку павяду тибе,
как павадырь...
А ты запаминай!
Пириспраси, щё нипанятна...
А то глижу, щё нивпапад
киваишь галавой... А я та щуствую,
щё ниистествина сибе видёш...
Вот ета — Стóйлащный бугор.
Иди за мной, падымимси...
А я, как тут и был, — вопрос сразу ему:
«Ну и названье — „Стойлочный бугор“!
К чему его вот тáк прозвали?»
Терентий отвечает:
— Ни знаю пащаму, дяды так называли!«А... Пагади, припомнил пащаму!
Бугор етат ляжить у хутора в саседях,
а рядам лошади гуляли в табунах.
Так вот, када жара пикёть аж нету мóщи,
а насекомыя грызуть щё нету сил,
а тута, на бугру, сам по сибе гуляить витирок.
Они та, лошади, суды наверх заскощуть,
их витирощик абдувая,
и дышыца на вирхате вальнея!..
Типерь гляди туды,
с низов ты ни увидишь нищиво...
Щярти лянейкяй пряма вóн туды...
Видишь ишо бугор?
Народ яво завёть «Стипашкин»...
Гляди туды, где прохфиль прахадил...
А в старину, щё па науки гаварять,
тавар па нём вазили.
Дарога пралигала Малым Волакам, -
на Индию ана вила...
Бугор тот помнить караваны,
дюжа полныя дабра!..
А пащаму — «Стипашкин»? Атвищаю!
Там Разин тожа думу думал.
У Дона надоисть сидеть, и тяня яво в степь...
Мысля харошая толькя ж в стяпи приходя!
Штоб в тишине пабыть
да, а людях падумать...
Нигде ни щуствуя спакойна щилавек, -
в адном лишь слущаи,
када находица наидине в сваей душе.
А ета толькя щуствуишь в стяпи!..
Ведь он-та жись за них атдал!
Природа щё яму дала?
Вадушивить, как бы спастить народ!
А щё яму асталась делать?
Итить на Персию? За зипунами? -
Вот ета логика!..
Ани ж на круг как сабяруца,
И в сторану царя щистенькя песню завадили,
што здеся на Дону:
«Тут ни па-вашиму живуть,
ни ткуть, ни прядуть,
ходють харашо.
Но... казаки варують!»
Так жа?
***
Типерь пиривяди свой взгляд ливея,
наверх, туды, где гаризонт уходя в небу, -
ну, как бы меж сабою спорють...
Гряда идёть...
Дяды иво празвали Голавский хрибет.
Атсуда всё видать...
Хатя, ни тарапись, щас сам апридилюся!
Ага! Вот так!
Вон, видишь, сряди поля
зилёнай шапащкай растёть — ета тярны.
Атсуда низаметна, но я там был...
Так вот, прикинь щатыри пальца ат тярнов правея -
праходя паласа.
А вон ливей хрибет идёть,
а сряди них кургашик видна:
ляжить, как на ладони, Князив бугор!
В щесть князя Игоря назвали...
Придания гласить:
када яво дружина ишла на битву,
там воины на отдых станавилися.
А, можа, пиравали,
када вирталися назад пасля смиртельнай схватки...
Ведь тута нахадили рубищу -
жилезам вязаныя кольцы.
На рещку Калку Игорь шол етай дарогай...
Тут находили мещ биз ножин, ржавый весь, -
накинули сапеткай рыбаки
и принясли в Багаявленку -
Виссариону Илищу.
Я етат мещ видал,
суровай ниткай к стенки прикриплёнай,
штоб людям была видна...
А казаки, щиво найдуть, яму нясли.
Шлем, панцырь выпахали в поли, -
я ета тожа помню...
Пирид вайною помир ентат дед:
Ущитиль был и вращ народный,
Гляди как он людей лящил!
Прийдёть, зарю щють-щють абгоня,
В вароты палкай пагрямить.
Зайдёть, с карыты на базу вады папъёть,
Иде скатина жажду утоляить
Гутарить: «Худоба ета тожа люди,
Ими ни нада брезгавать,
скатина вродибы,
пирисялилася аттудава,
ну, как будта заглянула с тех миров»,
патом зайдёть в курень,
Дастаня трубку слухавую,
па телу с нею прабягить, памнёть бальную,
Щють-щють мазгой раскинить,
заворить травощки стяпной,
Павынимаить с сумки каришков,
в жилезнай ступки паталкёть,
Щё та пашепщить,
в краснам углу паклон паложить
Пасля щуть пирихватя на хаду,
За стол он пащаму-та ни садилси,
патом апять пайдёть на баз,
нагнёца, с руки вадищки пахлибаить,
Прагаварить: «Спаси Христос!»
и по стяпи спяшить к другим балезнинным.
Прищём хадил пишком,
Присказывал щё никада яму,
к другим нада итить на помащь,
Яво внущатая плимяница, сказала так,
Што все яво лищебные рицепты,
Он ета ат руки писал,
бальшой, рущной работы,
пухлый, самадельнай том, был разарёнай.
И в кажную аторвану странищку,
Завернут пираражок с капустай, щи с картошкаю,
Щиво кухарки напякли,
Пасля в бригаду атвазили,
Када баролись на полях за урожай.
Гляди-жа, ни спрасил, мож кто-та,
Можа адин листощик сахранил.
Скажу тибе я так, пасля яво визитав,
Вставали многия, хатя им накануни гаварили:
«Што да утра ты ни датянишь,
ну можа да абеду даживёшь,
А там уж, как угодна Богу!
А так, на жись надёжы нету!»
Вот как между сабою лётщики гутарють:
«На базу он сиводня ни вярнулси !»
Яво жа все бальныя вирталися на баз
Но етат дед историю казащиства любил,
всё сабирал...
Ага!..
Хвамилию яво припомнил — Аникеив.
Малва хадила па станици,
што етат дед был ближа всех
к Степану Разину, к той тайни-та,
куды зарыли залатишку...
А па какой статье и па какой ступени -
нихто ни зная и нихто ни скажить,
иде схаронина загадка...
Када яво ни стала,
прапали все яво бумаги...
Куды прапал архив?
В каких сищас руках храница?..
Да и в Кастырки была столькя атхихфактав!
В вайну фашисты всё пажгли...
Я помню у деда маиво гарою -
тамá, абтянутыя кожий,
лижали на стале...
А кожий ни прастой — тилящий,
защолки атщалкнули и щитали энти книги.
Ани щиво-та там щиркали на листощках,
можа щиво-та дабавляли...
Но всё сгарела!
Щас бы многае узнали,
падщярпнули для пользы, для истории...
Вот ета были казаки!
Супротив них — с табой мы размазня!
Гляди! Мой дед Гришака
в канце двадцатых ни принял душой камбеду, -
знащица, калхозу...
Он — хоп! На жирибца — и ускакал в Балгарию!
Сидло накинул, двести грамм принял,
саблю на бок приетавал...
И на Балгарию пашол!
Вот ета была вольница! Вот ета казаки!..
Дидок-та был багатинький,
запасы были и нащали тянуть яво...
Он нощью — прыг на жирибца!
Прастилси с куринём — и в путь...
А мы с табою щас — туфта,
ни знаим, иде размазать сопли...
Глижу, адин стаить, кащаица туды-суды,
камарь — и тот яво сабьёть...
С размаху двинул в лоб,
глядишь — и с кáтушик слител!
А паглядишь, паслухаишь, как с бабами ваюить -
такой гирой! Хущь щас яму мидаль цыпляй...
Вот тока ни пайму, на штó цыплять яму:
на спину, на кухвайкю?!..
А если ты казак, щиво сидишь?
Иди пащисти Тихий Дон!
Он жа милея с каждым годам,
зарастая вязкай тинай...
Он жа крищить:
— Иде жа ты, казак?!
Приди, пащисть, я задыхаюсь!
Скора пагибну, в лужу привратюсь!
Кто жа тибе будя кармить?
Атветь-ка, щилавек?..
Нифтянки, сухагрузы «рика-моря»
маи воды мутють...
Баюсь, щто время падайдёть -
пирид лягушками нам стыдна будя!
Ани ж куды-нибудь сбягуть от ентай жизни...
Но Дон малщить, щиво он скажить?..
Када такоя была, штобы летам
Кагальник датла пирисыхал?!
Датла пирисыхал!! Када такоя была?!
Мы дасидимси и даждёмси,
што к нам на Дон придёть пустыня...
Малщать яво парепанныя руслы,
и нищаво ни гаварять притоки...
Абсыпались крутыя бирига,
да в щакани никошенам
пазамулились иво косы...
Была такая пагаворка,
но ты иё, наверна, ни слыхал? -
Ну, гаварять:
«То там, то где-то там, в таком-та курине,
или ишо в каком-то доми:
там с пикай патиряица казак!»
Нигде он ни тирялси, а тута патирялси...
Ты панимаишь?
Он нигде: при турках, ни при Крыми,
ни при Наполиони ни тирялси!
А в етай хати, в етам вот хазяйстви
тиряица казак,
што дажа пику ни видать, -
знащить, такая там разруха?!
Вот и сищас разруха в галавах...
Слухай мине! Маи дяды...
Об их щутощку расскажу...
Адин из них, Нихфёд,
у Мамантава в корпуси нёс службу.
Судьба загнала яво Польшу,
вдоль Дона астарожна ухадил...
Хащу тибе сказать,
што казаки Багаявленки -
казащий полк -
он знащилси пад цифрай номир девять,
насили ету цифру на плищах...
Другой, Логвин Кузьмищ, -
мож, пра няво слыхал? -
Он на Амури горад строил...
Ни па сваей нужде, а па щужой.
Када вярнулси щирис десять лет,
Запомни! Дисятка — ета в те гада...
Для казаков, как трафаретнай симвал,
Щиво ни так сказал, иль каласки с полю припёр!?
Штобы симья жись дальша патянула,
И не загнулася, и патягалася с судьбой!
Да щё я в сторану другую всё время ухажу!?
Ета история, давай продолжу рещь сваю!
Логвин Кузьмищ, пашол жить на кардон, минуя хутар
(Кардон — ета щирта, раздел па Дону),
в Кастырку долга ни ивлялси...
Натура у яво была казащия!
Ты панимаишь мысль маю?
Он ни хател встрищаца с общиствам,
хто за Мажай яво загнал!..
И у мине такой характир -
нихфёдавский, наверна...
При встрещи, хто ниприятный для мине, -
я атваращиваюсь тожа...
Дед многа знал историй,
а Кастырскай старине,
а я любил яво паслухать!
В курень он вазвярнулси
в канце шистидисятых -
паследний раз дыхнуть
и на пагости лещь:
к сваим дидам, в радную землю...
Да-а-а...
Жалка Князив бугарощик:
па осини всё, нижа, нижа с глаз уходить,
скора савсем яво запашуть...
Я щаста захадил туды:
картина — настаяшая стипная!
Асобина — висной:
Сщитай весь луг залитый,
всё в зелени купаица....
Придставь сибе, там княсь стаить
и в займищу на нас с табой глядить...
Вон солнца яво высвятила! Увидал?
Ну, слава Богу!..
Как, будя время, съездим -
всю щудадействинась увидишь сам.
Типерь гляди, всё в савакупии,
вся ета линия куды идёть? -
На Дон, на Кагальницкий гарадок!
Придставь, на том бугру стаить казак.
Ни спить! А ждёть сигнал,
вазля няво — патруль лятущай:
два-три наездника на добрых скакунах.
Зимою враг в стяпи ни ходя напрямик,
он па наезжанай дароги двиница...
А тут тибе — патруль:
«Бах! Батька, враг! Войска — падъём!!!»
Крисалам — хоп! — агонь гарить!
Ат щущила, ат камышу сухова
дым смаляной свищой уходя в небу,
а там глидять — аттуда, с Дону.
Там видить всё Стипанав гарадок!
Всё закальцована кругом,
связь тут такая — ни накроишь:
друг другу всё пиридають
хущь днём, хущь нощью...
На буграх стаять пасты,
нихто ни дремить...
Играли роль сваю курганы,
их и сищас завуть «Сигнальные»,
стараживыя...
Всё ета давнасть времини -
сгарела всё на языке!
Ведь нищиво ни записали,
Всё некада, спяшили, панадеились на память...
Жаль, старых нет -
ани бы многа рассказали!
***
Ну, щё, паехали? Гляди, -
вдали щирнеица курган Разрытай.
Лигенда гаварить, што там
искали клад Стипана Тимахфеища.
Сищас там суха, а тада была вада.
Па ерику на струге приплывал:
грябцы грябуть, а он стаить пад парусам...
Тут Разин на щилнах хадил!
Я дабивалси у дядов,
к щяму иво «Разрытым» нарякли?
Ани, смиясь, мине сказали:
в кургани лодка с золатам зарытая
щи залатая сабля атамана!
Скарея, атшутились в сторану маю...
Я знаю па лигенди,
што клад закопан в Прорве*.
Туды с тобою мы праедим,
я тибе вербы пакажу...
Я тибе места пакажу,
иде якарь закидал на вербы.
Деда Терентия переспросил:
— Не понял, вы сказали:
«якорем на вербы»?
К чему?
Дед отвечая:
— К щаму, к щаму...
Щё нипанятна для тибе? -
Якарим — на вербы!
Стипашка якарим кидал,
штоб струг ни унясло:
тищенья быстрая, вална припрёть,
и струг бягить — папробуй удяржи!
А батька якарь — хоп! На вербу!
Схади на бериг и — гуляй, душа!
Ведь раньша луг был ого-го! -
Вадою полный, па рещки катира хадили...
Данская пойма на давольствии
диржала казаков...
Две тыщы разинцив луга кармили!
А пойма — это щё?
Да ета ж кожа, мяса, рыба, малако!
Сена — нимеряна: каней пускай
нихай гуляить и хрустить, исть сощную траву...
Иде с табою мы стаим,
ат нас да Дону — восимь вёрст.
Наверна, Разин панимал
иканамищнась... ету.
Багаявленавка, Кастырка, Куликовка -
гиаграхфищиски -
на самам месте выгаднам сидела.
Па етай линии с табою éдим,
штобы тибе спицáльна паказать...
Вон, посли той высотки,
вясной шол пирялив втарой.
А ета ж всё тапилась в палаводью,
ведь зимы были снежныя...
Разливы Дона -
ни видать ни краю, ни канцов!
Рассказывають, как в навадненью на баз
сазаны сдуру забряли... А дед ни расстирялси:
дверку-та — хоп! Прикрыл!
И енти «парасяты»
в базу прикрытыя асталися.
А каждый важил** больши двух пудов!
Для них спицальные карыты калатилися с даски...
А знаишь, для щиво? -
Штобы матыкаю пащистить.
Матыка — ета тяпка,
каторай полють трáвy в агароди.
Вот ей в карыти щистють рыбу,
сымають рыбью шишую, вилищиной с питак!
Удобна жа?
Патом на пещки на гарнушки*** ворють
да впрок засолють в бощку на зиму...
Ня буду дальша гаварить
то, щё природа нам дарила.
Сищас в галошах рещку пирийдёшь,
ног ни замощишь,
иде раньша была глубако...
Глиди на рвы, о них тибе я гаварил.
Ета тянулися кастырския сады
щють выша вдоль бугров...
Раньша сушилась, квасилась,
мащилася в дубовых бощках,
узвар**** варили -
всё ета в щилавеки
энергию яво хранила!
Казащка всё умела мастярить,
ни прападала нищиво!
Вот патаму и люди здравы были...
Ни то, што щас! -
Идёть па улици, сасёть бутылку пива,
а в нём — щють теплица душа:
сагнёца в три пагибили, а приглядишьси -
в мир савсем нигожий.
На кансирвантах вскормлинай,
щё с ниво дальша будить?!
Малщишь?
Вот то-та и ана...
Немножко в паузе плутая,
пытаюсь возразить Терентию.
— Я сам-то точно помню:
мы пацанами уважали стариков!
В дороге встретил пожилого человека,
обязан поздороваться!
Вот лично о себе скажу такой пример:
бегу подростком по станице,
и не заметил, как щас помню, деда Зайца -
за ним прозвание такое
ходило по станице...
Так вот, куда-то торопился -
не поприветствовал седого старика.
Дед Заяц мне вдогонку голос кинул,
остановил меня, умерил пацанячий пыл,
спросил, чей буду я,
и кто же есть мои отец и мама.
Ответил деду честно, не соврал...
Дед моему отцу чириз меня
велел сказать словами,
что я веду себя не по казачьим правилам:
не соблюдая уважения, почтенья
к седым старейшинам, -
точнее, к старым казакам...
Терентий тут же, без задержки,
экономя каждую секунду,
спешит с готовностью великой дать ответ:
— Ой! Сищас с табою притщий падялюся!
Ну, если ты багаявленский,
то Питибратава Ивана знать далжóн.
Ну, если патащней, Ивана Ахфанасьища...
Так, знащица, када он мелкай был,
он вспанаминал, мине рассказывал...
Так вот, дед с ними рядам жил -
адин, как перст.
Выходя утрам с куриня,
пависня на плитень
и цельный день висить,
глазами водя:
хто куды пашол, хто ат каво,
хто мима прашмыгнёть...
Ну, запалзёть в курень, щють дух пиривидёть,
заморить щирвищька, щё яму Бог паслал
и снова — на плитень...
Иван-та, мима прабигая,
ну, как ты сам нидавна гаварил,
ни паздаровкалси
и тожа ни приметил деда
и ни атдал яму паклону...
Ты пагляди жа, как яво завуть -
забыл та, деда етава? Вот памяти уж нету!
А етат дед, приходя вещирам в курень
и гаварить яво ацу:
«Паслухай, Ахфанасий!
А щож Иван твой ни здаровкаица?».
Ну, Ахфанасий — щё?
На лавку — и пароть,
а атпарол как следуя!.. Так вот,
бягить Иван на день на следущый,
спина яво балить,
но тела маладая щють нижа
ноя и свярбить щють пасильнея:
атец лящил бис жаласти,
рука щижёлая для васпитанью...
А дед на том жа мести — на плитне
стаить, как рекрут на пасту!
А он-та медлинна праходить,
напевна давить из сибе:
«Здравствуйтя, дедушка!»
А дед яму в атвет:
«Ну, здравствуй, здравствуй, Ваня!..»
Патом назад бягить,
а дед — на том же мести, на плитне.
А он-та спину шеша,
апять здаровкаица с дедам.
А дед яму апять в атвет:
«Ну, здравствуй, здравствуй, Ваня!»
И так за день — разов щятыри-пять...
Дед вещирам пришол к яво ацу в курень
и клищить: «Иде ты, Ахфанасий?
Иде ты схаранилси ат мине?
А щё Иван твой дражница!..»
Атец сваво кравинушку — на лавку
и давай апять пароть.
Ну, палящил,
но тута ни рукой щижёлай, а кнутом -
щють пабальней и щють пастрожи...
Пасля он деда стараною абигал...
Вот для тибе такая притща!
* Место клада, со слов Фрола. Перед походом на Царицин Разин собрал ’’прелестные’’ (воровские) письма и ценности и, ’’... поклав в кувшин денежной и засмоля, закопал в земле на острове по реке Дону, на урочище, на прорве под вербою, а та-де верба крива посередки, а около ея густые вербы, а того-де острова вкруг версты две или три’’.
** важить — взвешивать
*** летняя печка
**** компот из сухофруктов
***
Ну вот, приехали!
Давай прайдём пишощкам...
Нащнём с магильника,
к Разрытаму ищо мы падбягим...
К мине с Наващиркаску,
да как бы ни сбрихать -
давненькя, правда, прыизжали
люди науки — архиалогия...
Капали тута, искали щиряпушки,
спящили раскапать курганы.
Магильник етат, как бы ни сбрихнуть,
пастарши пирамид игипитских!
Придметы нахадили с бронзы,
срядь них мялькнула слова,
вродя, «неалит».
Ну, как бы люди в ту эпоху жили,
история у нас ишо даэтовская...
А пащаму капать спящили? -
В то время газ в стяпи тинули,
а трассу пралажили па буграм
да па курганам:
старались папалам разрезать,
штоб в самую нутру папась,
узнать, щиво жа там ляжить?
Наделали дялов!
Хащу тибе спрасить:
иде галава у них была?
Тибе я спрашиваю? Малщишь?
И я ни знаю, щё тибе атветить...
Пирикапали степь, на клетки паразбили,
всё пиригадили,
пиридялили степь битонам -
управились и слажили руки...
Весь Кагальник зарыли в землю!
Как такавову — луга нету.
Курган Плакущий у Багаявленки
смяли с лица зямли,
бульдозирам на мост пиринясли -
мишал он им?!..
Етат курган — он пащаму «Плакущий»?
Скажу тибе я так!
Ета — паследния абнимка жаны служивава...
Щи вазвирнёцы он дамой, щи ни вирнёца? -
Ета ж нихкто ни знал...
Толи пасля вайны дитей, жану абнимя,
щи ни абнимя...
Ета — паследний шаг между вайной и куринём.
Паследний шаг! Вот дела в щём...
И ета — факт истории!
Скажи художникам, нихай картину нарисують.
И пиридай им, щё вот тáк
Тирентий етат образ видить...
Стаить казащка с южнай стараны
в абъятях казака.
Рядам — плимяник:
пику падаёть пирид паходам.
Вдали виднеица дарога -
ана прямая и видёть на запад.
На ней маящуть казаки -
те, хто уж ат кургану атъизжають...
Плакущий — он и есть Плакущий!
Тут напаследак пирид дальнию дарогай
станищник пацалуя и абнимя,
абронить слову:
«Эх! Пращай, радня, пращай, станица!!!»
А там, вдали ат куриня,
слова «казак» как толькя слышуть,
тут жа брасала в дрожь! -
Дюжа пужались казаков...
Ани нясли казащю славу
и бирягли казащю щесть!
И щесть Рассии!
Вот ета главная ты к етаму добавь!.
Щесть матушки Рассии!
А глянь жа, взяли и разрыли!
Ну, щё тибе сказать!
Скажу я так:
сгрябли вместе с бугром казащи слёзы.
Да щё там — каждаю слязинку!
А скольки была энтих слёз? -
Аб этам зная толькя степь да Тихий Дон!..
Так вот, хащу спрасить тибе:
иде галава у них была?
В какую старану глидели ихни руки?..
Ни стану дальша рещь вясти,
а то сищас заплащу...
Хатя нигожа казаку слизу пускать, -
уж дюжа мы привыкли всё тирпеть!
Ну, щё тибе ишо интирисуить?
Тибе а Прорве гаварил?
Да, тощна помню, гаварил,
но щють касатильна...
Так вот, гласить лигенда:
Разин с Персии вярнулси,
привёс дабра нимеряна,
слажил всё в адну кущу, в лодку,
дуванить* нищиво ни стал...
Щиво он думал, хто типеря скажа?
Иё он засмалил, а посли затапил...
Никто ни зная, иде ета места!
Ни знають дажа наши хутарские ражаки... **
Но я ж паабишал тибе -
щё знаю, расскажу...
Туды нада праехать...
А ну -ка глянь суды: вон бугарок ляжить
меж Куликовкай и Кастыркай, -
это яво искали клад,
а етат ерик называица Разрытай...
Сама-та слóва для тибе щиво-та гаварить?
Ну, вроди бы, там батька
лодку с золатам припрятал...
Едва ли ета так...
Тут мне пришлось вмешаться:
— Эту историю слыхал...
Мол, девять казаков
отплыли с Дону в сторону Кастырки,
вернулся только лишь один!
Дед отвечает мне:
— А я слыхал другоя...
Ат белай гвардии слыхал!
Да, ета тощна, Разин лодку прятал...
Всиво-та была их двинацать щилавек.
Куды ани направились?..
Можа, прищалили суды,
иде сищас стаим...
Разлив та был бальшой,
ани на стругах плыли...
Иде, куды захаранили? -
Адни загадки!..
Щё палучилась между ними?
Гляди жа, если клад ани зарыли,
то, знащица, свидетилей пално!
Все ету месту знають,
какая ж ета тайна?
Вот тут-та Стенька Разин гаварить,
што нада унищтожить шистярых!
Хоп! Нету шистярых!
Он дальши рещь видёть:
«Траих ишо давайтя убирём,
но толькя самых близких!»
Убрали их!
Щё палущаица?
Ага! Асталась двоя у няво.
Тада он шепща самаму из блиских
яво таварищав, но ни Наумаву Стипану...
Яво любимый исаул
в братскам кургани пад Маразовкай приснул...
Па нём он дюжа гаривал,
ани та с ним вадили крепка дружбу:
сабольи шапки аднаво размеру,
и кони схожия у них...
Всё пазвалял яму, как брату!
Адну лишь атаман прасил:
адёжу адинакаву насили,
если палезуть в драку,
штоб голасу ни падавал:
разнились галаса у них,
мог войску в заблуждению ввясти...
Да, Разин — настаящый придвадитиль!
Он атаманав падымал, гуляка был!
Он сильный ощинь!
Он голасам крищал, када давал каманду, -
то слышна была щирис полю,
иде ани дралися...
Стипанов голас — сильный, зыщный!
Придставь сибе: бальшая площать,
сщитай пащти на полстаницы,
а он крищить, мол, захади туды!
Иль абагни таво!..
Каму он там крищал?
Щи исаулу, щи ишо каму?
Вот вещы-та какия были...
Так щё тибе сказал:
асталась толькя двоя?
Ага! И придпаследнива свидетиля убрали...
Паследнива — он сам убрал...
Стипана Тимахфеища придали и казнили -
аб етам дальша будим гаварить...
Скажу тибе, када яво щитвиртавали,
а Фрол яво утробный брат,
навроди стал щиво-та сбалтывать -
щють ни прадал яво...
А Разин-та яму:
«А ну-ка, цыть, иуда!»
И тут жа Разину палащ скарея
руки, ноги — всё паатрубал!..
Но вот стаить вапрос пирид историий сищас:
яво-та пасынак Ахфонькя
к татарам в плен папал,
а казаки щирис тринацать лет
свабоду яму дали...
Но за бальшие деньги выкупали!
Пащаму?
Стаить вапрос, к щаму они
яво из плена вызваляли?
Щё палущаица? -
Отщим Стипан и пасынак Ахфонькя
павязаны даверьим тайным!
Знащица, брату Фролу
Стенька Разин меньша давирял?
Ни здесь ли кроица загадка клада Разина?
Да-а-а, адни кругом загадки...
Вот истарищиский Разрытай курганок!
Гляди, как щиста, всю акругу видна:
прадумана насыпана...
Паслухай лучша песню!
И дедов голос полетел над степью -
неподражаемый, особый, нутряной.
С казачьего старинного бугра
донской мотив сочился нежным звуком
и медленно потёк в ту сторону,
где катит волны Дон...
Сторожевой курган Разрытый
под тихий подсвист ветра
за много лет молчанья ожил,
заговорил казачьим, дедом не забытым,
былинным языком:
Сидлайтя мине каня гнидова
С щиркеским убранным сидлом!
Сидлайтя мине каня гнидова
С щиркеским бархатным сидлом...
Дед песню доиграл и замолчал...
И я молчу, нет почвы для беседы...
Как завороженный, стою
на маковке кургана,
не знаю, что сказать...
* делить добычу
* уроженцы
