Казачья вольница (ч. I)
(поэма с продолжением)
Посвящается братам
Геннадию Кошманову и Владимиру Дорохову,
сестре Валентине Дороховой,
племяннице Аннушке Дороховой -
людям, преданным Донскому краю…
Часть I
МЫ – ЛЮДИ НЕ ПРИШЛЫЕ…
А где-то ухнет пушка над раскатом* -
прочертит память разинским ядром...
Сквозь мглу рассвета ясно вижу:
намётом вестник на хрипящем скакуне
летит в степи духмяных трав.
Копыта подымают пыль,
сминают разноцветье...
И отдавая дань седым курганам -
застывшей вольнице зипунных рыцарей,
волненье не тая, пытаюсь заглянуть
сквозь толщу лет далеких, вековых,
примерить на себя былую жизнь
дедов и прадедов суровых...
Их взгляд — пронзительный, прямой.
Шершавою рукой пригладят бороду-лопату,
привинтят ус, строптивый чуб
поднимет край фуражки влево-вверх...
Глубокую затянут песнь о тяжкой доле
да о горестной судьбе... Следóм
сыграют песню о былых походах,
о дальнем возвращении с чужбины
в родной курень...
Играют так, что всем становится просторно!
В казачьей песне чувствуешь плечо
и руку боевого друга...
А то вдруг песня зачастит,
и ноги сами в пляс пойдут -
да так, что завидки берут!
И удаль развернулась вширь:
со свистом молодецким пошёл в расходку**,
проворно сабелькой играя...
Тут не поймёшь, откуда льётся свист?!
Попробуй, подойди, скрути-ка казака! -
Покачивая равновесьем тела,
в кругу друзей — лихих донцов,
походкой, заплетающейся чуть,
шалит, вот-вот и упадёт! -
Ан, нет! Гуляет Тихий Дон!
Да так, что ажник гай кругом!
Да... На Дону играют песню все,
глухой лишь не поёт...
Куда ж ушла казачья слава?!
Как горько слышать: «Мы — не казаки...»
Но кто же всё-таки ответит,
кто первым поселился у реки?
Кто, забираясь на высокие бугры,
парил кургаником*** над берегом родным,
ногайцев, крымцев, басурманина разил,
кровь проливая, не жалея «живота свово»,
за вольный тихий православный Дон!?..
Н-е-е-т! Слава не ушла,
и не исчез казачий дух! -
С собой ношу казачью ладанку
с землёй дедóв и веточкой емшан-травы -
степной полыни...
Когда находишься в чужом краю,
тоскуешь по степи -
вдыхаешь запах, близкий и родной!
Потом сожмётся сердце так,
что ты готов лететь домой
за тридевять земель,
чтобы прильнуть к земле,
в которой ты оставил свои корни...
Мой древний оберег судьбы донской
туманным серебром согреет душу, сердце казака,
убережёт его от воли злого рока...
На берегах седого Дона рождалось то,
что «летописью» мы зовем.
И если умудримся затерять,
никто нас не простит,
а совесть будет горше, чем полынь,
терзать наш ум на том и этом свете!..
Об этом шелестит камыш,
страницы ветхие истории листая,
сметая осторожно
пыль с памяти моей...
* бастионы особого вида
** движение в танце
*** степной орел
***
Станицы, хутора донской земли,
как много вы в себе храните тайн! -
Несёте в лицах земляков знакомые черты -
казачьи лики прадедов далёких.
В прохожем с любопытством подмечаешь:
лик Стеньки Разина мелькнул!
А вот казак Чигуша пружинисто идёт,
пошатывая в стороны накачанное тело,
мечтая быть зажиточным и домовитым...
Попалась на глаза Аксинья -
она по-прежнему горит любовью к Гришке...
Прихрамывая, с байдиком* идёт Прокофьич -
казак с орлиным носом.
Когда-то в юности своей — лихой рубака,
по молодости (но в глубокой тайне!)
он мог сказать, какого цвета юбки у казачек.
Теперь же, в старости, — глядите на него! -
следит за каждой буквой домостроя...
Вот на себе я взгляд поймал,
застыл, как молнией пронзённый! -
О боже! Трепетом душа зашлась!
Да это ж Лушка!..
Убитый пылким взором и походкой,
готов за нею волочиться
и что-то лопотать вослед...
А вот всегда готовый спеть наш брат
(рифмуется как «бард»), -
серьёзный образ Сурикова:
на вольном струге
звучаньем лиры забавляет атамана,
развеивая грусть его, печаль,
не смея разбудить, порушить его думы...
Вот летописец, автор-сочинитель,
казак Верхне-Чирской станицы,
писатель первый на Дону, сподвижник Разина
Ивáнов Никанор,
казнён за правду, -
кто же правду любит?..
Дышу историей родной земли -
степи донской!
Ее травили, жгли, пытали...
В коротком миге осознал одно:
чем казака больнее били,
тем непокорней становился!
Слезинку потаённую проронит,
когда прощается навеки с батькой Доном...
Казак за волю, за друзей, за веру муки принимал.
Не кланялся, был тверд, как кремний!
Границы Дона зорко охранял, в обиду не давал, -
куда там современным бандюкам — «браткам»:
в сравнении с орлами-казаками
они спокойно могут «отдыхать»...
Как хочется припасть к истокам старины! -
От горькой «новизны» душа устала...
* стариковский посох
В апреле плачет виноград,
роняя сок с лозы на землю:
за каплей капля сходит вниз,
немножко задержавшись,
прозрачною бесцветною слезой
оплакивая батьку-атамана,
обманутого лестью и коварством
Корнилки Ходнева и домовитых казаков.
Приставленного глухонемого* -
иуду, меченного тёмной меткой, -
не распознал спокойный Дон...
«Тишайший»**, потешавшийся охотой,
не прикормил на руку ясна сокола -
донского казака.
В то время Дон не кланялся царю,
Царила на Дону казачья вольница
Весной в степи рождала жизнь природа,
а в белокаменной — топор точил палач...
* По легенде хутора Кастырки, в 1860 году, после поражения под Симбирском,
к Степану Разину был приставлен глухонемой. В Кагальницком городке
он много приложил усилий для поимки атамана.
** Царь Алексей Михайлович, по прозвищу «Тишайший»..
Степной курганник оторвался от бугра,
поднялся ввысь,
махнув крылами, поручкáлся с ветром
и вот — словил поток...
Едва приметной точкой
летит в прозрачной тишине,
плывёт над вольницей казачьей
когда-то заливных лугов и пойм, озёр,
поросших старым чаканом и молодой кугой,
сверкнувших слабым бликом потаённой музги,
илистых ериков среди виляющих дорог,
ползущих прочь от рокота проезжего мотора
змеючек небольших,
испуганных стрекоз,
перелетавших низко над цветами...
Тварь божия, татарник обогнув,
мелькнула в заросли, ища спасенья...
А по земле — какой ковёр соткало лето!
Не понарошку перепутав все цвета -
нарушив все каноны... Нет, нет!
Я радугу бы вплёл венцом в палитру,
в кисти живописцев...
Цветы и травы стороны донской!
Нет слов, чтоб выразить восторг!
Тот, кто хотя бы раз пройдётся пéшки по степи, -
запомнит на всю жизнь
её слегка пьянящий аромат!
Потом похвастает друзьям:
«Я был в степи и там видал такое!!!...»
Степное разноцветье — восьмое диво света...
Вот что сейчас приходит на язык? -
К примеру, — донник, щубурок,
ну, зверобой, к тому прибавь шиповник...
Да, да, вот, как щетина, — круг,
что «поле перекатит»...
А если на калюку наступил,
(что в детстве мы «гарбузик» называли),
чтоб не свалиться в жар -
цвет липы и душицы завари,
малинкою пригладь -
и вот уж казакуешь по-другому!..
Ах! Из памяти ушло медвежье ушко и песчаник -
вот забыл!
Потом боярышник степной -
обычно у оврага селится охотно -
глубокой осенью вниманье привлечёт
и очарует конопульками плодов...
Ну, вот и всё, угас
мой травяной запас!
А мог бы больше говорить...
Так что же мне мешает? -
Наверно, лень и безразличие к тому,
что собиралося годами
ворчуньей доброй — бабушкой моей...
Но вот притопали шаги зимы студёной -
застыло всё живое...
Остановилась жизнь,
всё замерло кругом в глубоком сне...
А на искристом покрывале снега -
напоминанием осенних дней -
рыжеголовая трава:
на тоненьком сухом стволе
мотается под ветром
и стеблем прикрывает наготу от стужи...
Луга, спелёнутые лежем*,
в немом сплетении нескошенной травы
окаменели в ожиданье
и терпеливо ждут весну...
Но всё ж пришла пора:
протаина холодными ручьями
играет бликам — аж колет глаз!
Так шутит солнце на пригреве.
Чуть жмурясь, привечаешь прошлогоднюю листву,
а сквозь неё — зелёные ростки выглядывают робко,
торопятся наверх:
на ножках тосеньких,
друг дружке помогая,
спешат попасть быстрей в стихию солнца и дождя,
окрепнуть поскорей,
с другими быть в степи на равных...
* прошлогодняя трава
— А ну-ка, дед Терентий, расскажи!..
Так хочется послушать то,
что душу будоражит...
Особенно, когда свой взгляд,
волнуясь, не могу отнять,
разглядывая степь с бугра.
Или когда войду в её просторы
каждой частичкой тела,
пульс степной природы переношу в себя
и наполняюсь эликсиром жизни...
А вот ответа не могу найти:
Что же такое «степь»?
Что же такое «вольница казачья»?
***
Мой собеседник дед Терентий,
не глядя на меня,
неспешным ходом зачинает разговор:
— Я ж прарастал сряди дядóв-билагвардейцив.
Как сядуть вмести в круг дяды, бяседы завядуть...
Ты слухаишь мине?
А них сищас я рещь вяду! -
А старых казаках, ани мине щистенькя сняца, -
наверна, хощуть мине сказать:
«Щё услыхал от нас, дядóв,
ты ни дяржи в сибе, пиридавай другим...»
Ты слухаишь мине?
Так вот, када ани вяли бяседу,
абыщна повад был такой:
дяды сбирались вмести в кущу
и играли в лёпку -
ета старинныя казащия игра.
Между сабой раздали карты,
на кон кидали деньги...
Карты — затёртыя, патрёпанныя...
Их приносил с сабой адин и тот-жа дед...
Я ж в стóрану мастюсь, малщу!
Ка будты бы мине тут нету,
а то ж прагонють...
Нижа травы, тиша зямли сибе вяду,
а ýхи навастрю: запомнить всё хащу...
Я знал: о щём ани бяседу павядуть, -
я ета тощна в книжках ни найду
и етава нигде ни пращитаю!..
Вядуть игру, между сабой гутáрють -
ну, вроди, ни а щём, -
патом нальють, зальють, да грóмка охнуть,
а загрызуть — щють-щють, для виду...
Магу тибе аткрыть сякрет:
«Душа у казака играить и паёть
где-та с дисятава стакáну!
А меру зная -
меж тринацатай-щатырнацатай щáркай!»
Так вóт, заводють рещь... -
Заводя, хто пастарша:
Славещку молвить дед, -
ну, как бы между прощим, — гаварить,
а сам глядить навродя в зáймишу*:
«А помнишь, кумашок,
как вы бижали, абганяя зайцив,
па тонкаму лядку?
А мы на кóнях даганяим вас -
да шашищкай, да шашищкай! -
сикём вас, галапузых, краснаштаннах...»
Иво атветщик пакраснеить,
яму видёть атвет с аткрытай гордастю:
«Да как ни помню! Как ущёра была!
Зáзимка первая пакрыла тонкий лёд,
вот, хто худей па весу да дюжа пашустрея,
па льду-та ускальзнули!..»
А сам-та пабилеить, заскрипить зубами,
прадолжа разгавор, гутаря вслед:
«Слухай, кунак, щиво ты бурунишь?
Атвещу тибе так...
Щиво жа ты па ерикам сухим
в лугах спасалси бегствам?
Щё, забыл?!
А мы вниманию-та ни придали,
да мима праскакали...
А щуть смякнули бы, ни дали бы тибе утещь,
кубыть славили бы тибе
да луковки распаланил
адним замáхам!..»
Давай-кя, паганяй-ка лашадей,
да па втарой нам, брат, налей!
Ты щё так льёшь? Щиво гутаришь?!
Ты щё, краёв ни видишь?
Налил!? Ай, маладец!
Агурщика парежь памельща, пасали!
Давай абнимимси с табою, хутарец!
Щиво тяперь дялить?
То, чо с табою мы дялили, аднасум, -
о том щас дюжа плáща и гарюя Тихий Дон!..«
А я ж малщу, и, ета, паразвесил ýхи...
Дяды мине заметють
и в маю стóрану такую рещь вядуть:
— Тирентий!
Ты щё там, на пасту, приснул?! Ан, нет!
Глядитя, атаманы-мóлатцы,
матая всё на ус, бяседы наши любя...
Бяги-ка, братиц, за втарой!
Да ни забудь а третий, а, мóжа, и щитвёртай!
А бабкам на славах скажи:
«Дяды сидять пад старай грушаю в тяни,
вядуть бяседу меж сабой — душою атдыхають...»
Да, вот ишо: па умнаму маргни, прагавари
штоб балыщкá в тряпúцу завярнула.
Задáнию панял? Бяги!
Алюрам с месту — марш!!!
Гляди, тибе с етай сякунды ни видали.
Признáим мы тада, када вирнёшьси к нам суды,
даложишь, што вярнулси
и выпалнил пащётную заданью...
А я та щё? Мине та щё? -
Хущь лошадь, хущь кабыла...
Дяды приказ атдáли, -
знащица, каманда была!
Так вот, дяды — к мине же:
«Тярентий, мы всё табе пиридадим,
щё знаим, щё видали...
А щё увидим — то уж дальша паглядим...
Бяри на слух, укладывай в кумыкалку сваю,
щиво гутарим меж сабою!..»
Дяды сидять, былую вспаминають,
тихонька наливають, выпивають...
Вступають в спор — снащала, вроди, ниспиша,
Патом — агонь, вада схлястнулась,
и... буруны пашли!
Вот, думаю, щас схватють за грудкú -
и нет рубахи,
клóщьи да лоскýтьи палитять...
Ну, щúста кóщиты! -
Распустють гребни да граблями машуть,
Глаза искрý митають,
сапáткой дышуть так,
хущь к пещки, к паддувалу паттяни -
раздують жар любой!
«А я там был!» — крищить адин, -
прищём, яму нихто ни вазражая, -
уж так падробна всё, дитальна и правдива гаварить
о том, щё была в прошлам, -
да щё там! — в поза-позапрошлам веки...
И ты паверишь! -
А кто ищо вот так расскажить?..
Другой дишкáнтить падюжéй, чем первай:
«Да я там был!»
Да вскóща с месту, прабягить -
в движении пакáжить, как на кане лятить.
Вот рéзкай взмах — лазá встреваить в землю,
Винтовку лиха пирикиня
и.. и.. палнёть куды-та вдаль, -
па ямý вúдна, щё папáл, а ни прамáзал!..
Паднявшись щють на стриминáх,
с наги кидая пику в цель...
Патóм чуть ойкнить, схватица за спину,
на кóринь сядя и малщить,
глазами изпадлобьи водить,
глядить, щиво другие скажуть...
А вот, как да запретнава дайдуть, -
как па сигналу замалкають.
И тиха всё кругóм, лишь шýмна дышуть,
шивелють жабрами да усами водють -
ну, щúста, как самы пад кáрщаю**!..
Устали казаки... Пара итить па куриням...
Бяседа кóнщина...
Вот ета: бис сигналу замалкать -
у казаков в крави асталась.
Ведь сколькя палигло в тайге!..
Да и ни тольки там, в лисах дрямущих, -
тут, на радной данской зимле,
был пущин мор на казаков.
Вот патаму и притаилси,
в крави прижилси генный страх...
Сиводня ясна нам, но нипанятна им,
за што пришлось дидáм и прáдидам
щижолай крест нясти?!..
* заливной луг
** под корягою
***
Задумался Терентий, брови в кучу сдвинул,
о чём-то мыслит, в глубь души своей глядит...
И осторожно, чтобы не спугнуть его покоя,
хочу спросить:
«Скажи-ка, дед Терентий...
Ты вот это слово...
О „вольнице“ частенько говоришь...»
Терентий, чуть подумав над вопросом,
немножечко помедлив, отвечает:
— А я всё размышляю,
как жа мине с табой гутарить?
А я-та думал, ты хощь щё-та знаишь!
Да, как там раньше гаварили,
«ликбес» аткрою, лищна для тибе!
Ты мине спрашиваишь,
что я славещку вольнаю вставляю?
Слухай мине!
Кастырка лигиндарная!!! -
Тащнея, щё асталась ат ниё...
Вот ты спаткнулси щирис ров заросщай,
щють ни упал...
А ты спаткнулси щирис то,
щиво асталася ат вольнай жизни казаков...
А вот типерь гляди!
Вклющай саабразитильнась, смикалку...
Вот эти рвы, паросшии бурьянам...
На етам мести жись бурлила!
Да ишо как бурлила!
Панял, щи ни панял?! Гляди суды! -
Пащти щятыриста дваров в Кастырки была!
Гляди, хфамилии какия! -
Владимирав, Самарцив, Кунаков...
Здесь щужиземных нету!
Их ни магло тут быть!
Щужак ни приживалси в Дикам поли...
Царь, штоб казащиству размыть,
суды прислал, на ета полю,
две с палавинай тыщы душ кристьян с Масковии -
(дяды мине гутарили,
им на славах пиридавали ихняи дяды) -
ни дюжа густа тут асталась,
их жа ни принял Тихий Дон!
Ани паразбижались, хто куды, -
тут жись суровая была...
Но ета между прощим гаварю...
Так вот, слухай мине!
А в каждам курине — щятыри сына,
три дощки, внуки, правнуки...
Па восимь-десить щилавек в симье,
а была и паболи!
Третий пятух будил их на заре:
запригня на плитень,
протяжна голас давить из сибе,
глаза павылупая, стрилою шею тяня,
пиро распустя — дармаед!
Ямý другие пивуны втарять:
«Ну, будя заривать, парá вставать!..»
Ат бабки ат сваей павистваванию слыхал,
как ухадила замуж са двара.
Внащали в церкви павинщали...
Гуляить вся станица!
А на сталах — щиво там толькя нету:
сталешник ломица ат края и да краю!
Умеють на Дону гатовить и набрать сталы -
тут ни прибавить, ни атнять!..
Хатя, пагодь! Аб ихний свадьби
тибе я рещь в другой раз павяду...
Так вот, живёть уж ни нивеста -
маладайкя в курине...
Мой дед -
панял, о щём я рещь тибе вяду? -
он жа законай моей бабки муж -
глас от ниё ни свóдя:
куды ана, туды и он васлед за ней бягить -
приглядываить...
А прадеды варщять,
бухтять нивестки вслед:
«Гляди ж папалась сатана -
лучша ясна сакалá!»
А деду та щиво? -
Ета ж всигда снащалу жизни,
када ана тищёть в ахотку,
ты у казащки маладой
становишьси навроди бы рущной.
А там — гада прайдуть
и ветир на асюшке-та* калган раскрутя
и павирнёть в ту старану,
куды всигда кабель глядить...
Асобинна пасля зимы,
када дивщаты вроди бы линяють:
ну, сбросють-та с сибе щяжолую адёжу
и руки, шею агалять...
Ноги за зúму пабилели,
вся тела кровью налилась...
«Кровь с малаком» — слыхал?
И там уж нет слидов от прашлагоднива загару.
А мы-та маслянищным взглядам водим
и астановимси в том мести,
где чирис пять сякунд ва рту пирисыхая,
дыхалка прападая,
как будта бы мырнул на глубину!..
Скажу тибе я так:
вкусная ягада всигда
в щужом саду растёть, благаухаить...
Щё ни палущица,
к сваим-то завсигда мы вазвирнёмси?
Канешна, если примуть... Ета сматря какая...
А есть такие!.. Магуть и ни принять,
и на парог ни пустють!..
Слухай мине, щё гаварю! С умом! -
Эта када в тваём катле кипить и ворить!
«С умом» — панял мине, к щяму я гаварю?!..
Так вот, щють-щють атвлёкси...
Ана щё дальша, бабка-та, гутаря...
У их в симье на ета с щуствам,
щють с улыбкай паглидали.
А мать иё с ацом душою так балеють:
ну, праявляють интирес,
пытають ум, как маладые паживають?
А бабка-маладайкя им-та гаварить:
«Атносюца к мине тут харашо...
Па вас, маи радные, дюжа ни скущаю.
Адно ни нравица мине:
щитвёртай день с карвати спазаранку падымусь -
и никаво уж нету...
Канещна жа спяшу умытца,
а лищика и рущки вытираю
палатенцим влажным!
Как ноня помню, с вищиров
цыпляла утиральник на сущок -
ана была сухая!..»
Панял?! — К щаму я рещь вяду:
«Жале-е-ли, патаму шта маладая!..»
Ну, ета вродя между прощим гаварю...
Ты щас на главная гляди, на рвы!
Ани напаминають: тут улиц ни было!
Сялился каждый как яму хателася.
Вот приглядел кусок зямли казак -
скидай рубаху, бяри тапор
и ваздвигай курень!
А, между прощим, время падбирай...
Жану, када зайдёть на баз, ни празивай -
страгай дитёв! -
А то казащка застаица, пирибродя,
и, как вино на уксус, пирийдёть...
Панял? Вот ета вольница!..
Гляжу я, ни панял... Куга зилёная!
Ня буду щас с табою гаварить,
щем атлищаюца в названях бирига.
Так вот, придставь сибе,
на правам бирягу ряки Кагальника
стаяла лодак больши сотни,
и столькя жи — на левам бирягу...
Ани жа, казаки, рыбащить ездили, спускаясь па тищенью.
Знаишь, куды? Пад Таганрох, в залив!
Им тута рыбы была мáла!
Вот що такоя «вольница»!!
Панятна, для щиво тибе я гаварю!
И с етаю дабыщаю
с аказией цыплялись на кукан к барже
и падымались вверх па Дону...
А тута: на тибе — Кастырка!
В баркаси: асятры, бялуги, щибаки,
самы — хвасты с кармы свисали!
Да эта ж всё в Дону гуляла
и билася на етих биригах!
А им всё мáла была!
Вот щё такоя «казаки»! -
Вот щё такая «вольница казащия»!..
Казащки ждали,
кажный вещир занавеску адвигали,
выглядали,
и вернасть бабы бирягли.
Им было, щем заняца...
Ани-та ни курили,
как курить щас да кóлица
и сквирнасловлить ента маладёшь:
как гаварять ани, щё ета им «к ляцу идёть»...
Ивропа вроди так сищас живёть...
А я, када глижу на них,
то у мине маркотна на душе
да в падриберью щё-та жмёть...
Скажу тибе я так:
«Уходя из стяпи казащий род!..»
* на шее
